Слова повисают в воздухе, словно грозовые тучи перед ливнем. За моим откровением следует тишина, плотная, ощутимая тишина, окутывающая нас. Комната словно затаила дыхание, атмосфера настолько неподвижна, что кажется, будто само время остановилось, застыв в моменте непреодолимого напряжения.
А потом офис взрывается.
Виталий рычит от боли, его голос эхом разносится по комнате, словно раненый зверь, а его рука с грохотом падает на стол. Бумаги трепещут, ручки звенят и катятся, стакан падает, его содержимое растекается в лужу. Я едва успеваю схватить ноутбук, прежде чем он тоже становится жертвой хаотичного шторма, грозя упасть на пол.
— Ублюдок!
Ему требуется несколько минут, чтобы взять под контроль кипящий внутри гнев. Кулаки сжимаются и разжимаются, челюсти сжимаются, дыхание становится резким, прерывистым. Постепенно буря внутри утихает, оставляя после себя затяжное напряжение в мышцах и легкий жар на щеках, пока он пытается успокоить бешено колотящееся сердце и утихомирить бушующие эмоции, грозящие захлестнуть его.
— Как думаешь, Сальваторе знает? — спрашивает Дарио после того, как Виталий приходит в себя.
Я киваю. — Без сомнения, — говорю я. — Он тоже был там, в больнице.
Дарио фыркает: — Это объясняет, почему ты так похож на отца. Никто никогда не сомневался, что вы с Антонией — его дети.
Это сокрушительный удар – осознавать, что мужчина, воспитавший тебя как своего, знал, что ты ему не принадлежишь. Ещё хуже для того же мужчины осознать, кто твой настоящий отец. Его родной брат. Аурелио пришлось бы день за днем смотреть в лицо своей неверной жене и напоминать себе, что она делала и с кем.
— И это ещё не всё, — печально шепчу я. Виталий смотрит на меня сверху вниз, и моё сердце разрывается от печали в его глазах. — И… я не знаю, как тебе это сказать.
Ком встает в горле, слезы жгут уголки глаз, готовые вот-вот хлынуть по щекам. Сердце колотится неумолимо, ладони становятся влажными от беспокойства. Что, если он возненавидит меня, услышав правду, которую я открыла? Отвернется ли он от меня? Неопределенность его реакции сжимает мне сердце, и я едва могу представить выражение его лица, когда я наконец всё ему открою.
Виталий приседает передо мной, его присутствие словно утешительный якорь. Одна рука мягко лежит на моём бедре, безмолвно поддерживая, а другая нежно обхватывает мою щёку, его прикосновение мягкое, как шепот.
— Всё в порядке, piccola cerva, — мягко уверяет он меня, и его голос — словно успокаивающий бальзам. — Что бы это ни было — всё будет хорошо.
Я делаю долгий, прерывистый вдох, задерживаю его в груди, кажется, целую вечность, а затем медленно выдыхаю, словно отпускаю тяжесть.
— Мне так жаль, Виталий, — мой голос дрожит, а нижняя челюсть трясется, как лист на ветру.
— Всё хорошо, — бормочет он, нежно вытирая большим пальцем слезы, стекающие по моей щеке. — Просто скажи мне, amore mio. — Его слова — это нежные уговоры.
С трудом сглотнув подступающую к горлу горькую желчь, я чувствую, как слёзы льются потоком, подобно неумолимой реке. — Мой отец убил твоего деда. Он был киллером. — Признание повисает в воздухе, словно темное облако правды.
Дарио и Виталий недоверчиво переглядываются, их глаза широко раскрыты от шока. — Это невозможно, Джиа, — твёрдо заявляет Дарио, и в его голосе слышится недоверие. — Убийцей был Марио Вальдони. Его поймали, и он признался.
Я качаю головой, укрепляя свою решимость, и открываю расшифровки на ноутбуке, которые Мегуми бережно хранила. Экран сверкает подробными записями о нападении, каждая строчка которых – свидетельство запутанной паутины обмана.
— Марио Вальдони был козлом отпущения, — объясняю я дрожащим от волнения голосом. — Он взял на себя вину за перевод более трёх миллионов долларов на офшорный счет, которые позже были переведены на полис страхования жизни его трёх дочерей.