— Срань господня, — выдыхает Дарио, широко раскрыв глаза, пока он изучает разведданные и осознаёт реальность. — Здесь всё подробно расписано.
— Тебе нужно увидеть еще кое-что, — мой голос ровен, но внутри меня бушует буря. Я открываю новый экран, новый уровень предательства. — И тебе это не понравится.
Они оба прищуриваются, разглядывая выписки со счета на экране, каждая строка — леденящее душу подтверждение моих слов.
— Этого не может быть, — Виталий недоуменно качает головой. — Должно быть другое объяснение.
— Это не так. — Прочистив горло, я крепко сжимаю челюсти, правда — горькая пилюля, которую мне нужно проглотить. — И это ещё не всё.
Дарио тяжело вздыхает. — Конечно, нет. Выкладывай.
Я позволяю себе улыбнуться, когда открываю следующий экран. — Эта информация изменит всё.
Тридцать пять
Джиа
Самолёт битком набит людьми, но, как ни странно, в салоне стоит странная тишина. Среди солдат лишь несколько человек шепчутся, но большинство из них закрывают глаза, чтобы как можно лучше поспать перед посадкой в Риме.
Виталий укутал меня в плюшевое одеяло, положив мою голову на колени и проводя пальцами по моим волосам. Мы приземлимся в Риме совсем скоро. Мне удалось поспать несколько часов, но растущий внутри страх не даёт мне расслабиться.
Они тихонько шепчут, чтобы не потревожить меня, но это неважно, сон больше не придёт ко мне. План прост. Какими и должны быть планы. Если они станут слишком сложными и в них будет слишком много движущихся частей, всё может легко пойти наперекосяк.
Просто. Всегда просто.
Но почему тогда всё кажется таким сложным? Как будто земля подо мной тревожно дрожит, и я не могу удержаться на ногах. Как будто дыхание застряло в лёгких, а воздух, которого так отчаянно не хватает моему телу, душит меня.
Я никогда не верила в приметы, но тут такое чувство, будто одна из них висит надо мной и насмехается.
Закрыв глаза, я пытаюсь отогнать зловещую нить сомнений, ползающих по мне. Я крепче прижимаю одеяло к подбородку и прижимаюсь к Виталию на коленях. И тут, прежде чем я успеваю опомниться, меня охватывает сон.
Не знаю, сколько я пробыла без сознания, но когда я снова открываю глаза, яркий свет заставляет меня вздрагивать, ударяя в глаза. Моргая, я протираю уставшие глаза, прежде чем сесть. Уютное ощущение простыней под ногами разительно отличается от прохладной кожи кресла в самолете, на котором я заснула.
— Buongiorno, principessa40, — приветствует меня Виталий с широкой улыбкой на лице. Я зеваю и сонно улыбаясь, когда он протягивает мне чашку эспрессо. Первый глоток — смелый, крепкий и беззастенчивый, и я стону от благодарности. Прошло несколько месяцев с тех пор, как я в последний раз пробовала это чистое совершенство с тягучей горечью, остающейся на моих губах. В Америке кофе — это удобство. В Италии кофе — это то, чем можно наслаждаться.
— Grazie, marito41. — От того, как его глаза становятся глубже от голода, когда он облизывает губы, когда я называю его мужем по-итальянски, мои бедра сжимаются под атласными простынями. Я делаю ещё один глоток и умиротворенно вздыхаю. — Что у нас сегодня на повестке дня?
— Люди готовятся к отъезду, — говорит он мне, садясь на край кровати. — Мы нападем на твоего отца сегодня ночью. Томаш присоединится к нам, как только всё прояснится.
Я киваю и допиваю остатки эспрессо.
— Но сначала, — он прочищает горло, — тебе встроят трекер.
Мои брови хмурятся от его довольно смелого заявления.
— Нет, не встроят, — рычу я ему. — Ты не можешь просто так чипировать меня, как какую-то собаку.
Виталий фыркает. — У всех нас есть такой, — говорит он мне. — Даже у Вани.
— У Эвелин его не было, — отмечаю я.
— Потому что у Кензо не было другого выбора, кроме как вставить его в обручальное кольцо. — Он переворачивается на кровати, чтобы быть ближе ко мне. — Врач, который делает чипы, был занят, а теперь она не может его получить, потому что беременна.