— Тебе больше не нужно беспокоиться о деньгах, помнишь? Кстати, почему ты до сих пор не начала брать деньги из фонда?
Я морщу нос.
— Не могли бы мы, пожалуйста, провести несколько минут, наслаждаясь приятным послевкусием, прежде чем мы начнем говорить о деньгах?
Кейдж обхватывает мое лицо ладонями и нежно целует в губы.
— Ты, возможно, единственная, кого я встречал за свою жизнь, кого не волнует материальная сторона.
— О, меня это волнует. Я просто не хочу чувствовать, что ты заплатил мне десять миллионов долларов за оказанные услуги.
Через мгновение Кейдж начинает хихикать. Короткие, тихие смешки, которые сотрясают его грудь.
— А что, если я скажу, что плата за услуги составляет всего лишь пятьдесят долларов, а остальное – чаевые?
— Если бы мои запястья не были связаны, я бы тебя хорошенько отшлепала, придурок.
Кейдж переворачивает меня и прижимает к матрасу, улыбаясь мне. При этом он такой красивый, что мне почти больно.
— Тогда, полагаю, мне придется держать тебя связанной всегда.
— Тебе придется все равно когда-нибудь отпустить меня. Мне все еще нужно обработать твое плечо.
Его теплый взгляд становится горячим, почти раскаленным.
— У меня есть идея получше. Давай вместе приведем себя в порядок. В душе.
Не дожидаясь ответа, Кейдж скатывается с кровати, берет меня на руки и несет в ванную.
23
Нат
Я всегда представляла себе секс в душе менее похожим на то, как это бывает в фильмах — гламурная, чувственная атмосфера — и это действо больше похожее на сценку с двумя слонятами, неуклюже катающимися в крошечном детском бассейне, когда их опрыскивают садовыми шлангами: плавки летают, ноги путаются, все хаотично, странно выглядит устроенный беспорядок.
Кейдж упрощает ситуацию, прижимая меня к стене душа, заламывая мне руки за спину и трахая меня стоя.
Когда гулкие крики нашего удовольствия стихли, он прижался лбом к моему плечу и выдохнул.
— Жаль, что я не встретил тебя много лет назад, — шепчет Кейдж, нежно целуя мою влажную кожу. — Ты заставляешь меня хотеть измениться, стать другим человеком.
От печали в голосе Кейджа что-то в моей груди сжимается.
— Мне нравится, какой ты человек.
— Только потому, что ты недостаточно хорошо меня знаешь.
Кейдж отстраняется от моего тела, затем поворачивает меня к теплым брызгам. Стоя позади меня, Кейдж впрыскивает в руку каплю шампуня и втирает его в мои волосы.
Это так приятно, что я почти абстрагируюсь от того, что он только что сказал.
Почти, но не совсем.
— Тогда начинай говорить. Что я должна знать?
Шум воды не может заглушить его вздох.
— Что ты хочешь знать?
Я на мгновение задумываюсь.
— Где ты вырос?
— В «Адской кухне»(Бандитский район Манхэттена, также известный как Клинтон. Границами района являются 34-я и 59-я улицы, 8-я авеню и река Гудзон).
Поскольку я никогда не была на Манхэттене, я мало что знаю о его различных районах. Но я знаю, что Адская кухня не считается высококлассным районом.
— Ты ходил там в школу?
Его сильные пальцы массируют мне кожу головы, проводя шампунем по волосам.
— Ага. Пока мне не исполнилось пятнадцать, и моих родителей не убили.
Я застываю в ужасе.
— Убили? Кто?
В его голосе появляется жесткая, ненавистная нотка.
— Ирландцы. Тогда их банды были самыми смертоносными в Нью-Йорке. Самыми большими и хорошо организованными. Моих родителей хладнокровно застрелили перед принадлежавшей им мясной лавкой на 39-й улице.
— Это еще зачем?
— Они просрочили платеж крыше. Всего один. — Тон Кейджа становится убийственным. — И за это их убили.
Я оборачиваюсь. Обхватив Кейджа за талию, я вглядываюсь в его лицо. Взгляд тяжелый, замкнутый и немного страшный. Я шепчу:
— Ты был там, не так ли? Ты видел, как это произошло.
Мускул дергается у него на челюсти. Он не отвечает. Кейдж просто поправляет душ и наклоняет мою голову назад, чтобы смыть шампунь с моих волос.
После напряженной паузы он продолжает:
— После этого я бросил школу и начал работать полный рабочий день в магазине.
— В пятнадцать?
— Мне нужно было присматривать за двумя младшими сестрами. И никаких родственников – мои родители оставили всех, когда эмигрировали из России. Они почти не говорили по-английски, когда приехали, но они отличались трудолюбием. У нас было немного, но этого было достаточно. Но после их смерти я стал главой семьи. Это был мой долг - заботиться о сестрах.
Я вспоминаю, как Кейдж сказал мне, что теперь это его долг и удовольствие - заботиться обо мне, и думаю, что теперь я понимаю его немного лучше.
Кейдж хватает кусок мыла и начинает мыть меня, осторожно и методично, забираясь во все мои уголки и щели, пока мое лицо не краснеет. Ополаскивая меня, Кейдж продолжает говорить.