Я не могу сделать ни одного неверного шага на этом канате, по которому иду, потому что на карту поставлена ее жизнь.
А я не могу потерять ее.
Если это когда-нибудь произойдет, я выжгу весь мир дотла, прежде чем последую за ней в темноту.
25
Нат
После душа я наливаю Кейджу виски и сажаю его за кухонный стол, где хорошо освещено. Затем я достаю иголку и нитку из своего швейного набора, перекись водорода из шкафчика в ванной, маленькое хлопчатобумажное полотенце и марлевые салфетки.
Стоя перед ним, глядя на этого огромного татуированного парня, сидящего на стуле в моей кухне, на котором нет ничего, кроме серых спортивных штанов, приобретенных мной ему в подарок, я внезапно ярко ощущаю прилив обжигающего чувства счастья. Это чувство ослепляет, как будто я смотрю на солнце.
Чтобы не сморозить какую-нибудь глупость, я говорю:
— У меня нет здесь никакой ленты.
Развалившись в кресле, как настоящий король распутников, Кейдж делает глоток виски, облизывает губы и улыбается мне:
— Ленты?
— Бинты. Я не смогу их зафиксировать, мне понадобится медицинская лента.
— У тебя найдется скотч?
— Я не собираюсь заклеивать тебя скотчем! Он предназначен для технических целей! Он сдерет с тебя кожу, когда ты попытаешься его снять!
Кейдж смотрит на швейный набор в моей руке.
— Ты заштопаешь меня хлопчатобумажной нитью, которая раскрошится и занесет инфекцию, так что я могу помереть от сепсиса, но ты разграничиваешь виды клейкой ленты.
Я в ужасе смотрю на нить.
— Вот дерьмо. Что же мне тогда использовать?
— Леска подойдет. Если ее у тебя нет, то зубная нить без запаха.
Я не спрашиваю, откуда он это знает. Я просто возвращаюсь в ванную и беру зубную нить, а затем возвращаюсь на кухню. Кейдж наливает еще стакан виски.
— Хорошая идея. Это поможет заглушить боль.
— Это не для меня. Это для тебя.
— Не думаю, что с моей стороны разумно употреблять алкоголь перед подобного рода операцией.
— Я же считаю крайне неразумно со стороны моего врача пытаться оперировать меня такими трясущимися руками.
Мы оба смотрим на мои руки. Они определенно дрожат.
— Отлично. Ну же.
Выкладываю все свои припасы на стол. Кейдж протягивает мне стакан виски. Я выпиваю большую часть и возвращаю ему стакан.
— Хорошо, я сяду здесь. Тебе стоит повернуться...
— Ты будешь сидеть здесь.
Кейдж притягивает меня на колени, лицом к себе, таким образом, что я седлаю его, обхватывая бедра Кейджа своими.
— По-моему, такая позиция намного лучше.
Погрузив пальцы в мою задницу, Кейдж наклоняется и утыкается носом в мою шею.
— Для меня – определенно да.
— Я ценю твое внимание, но если продолжишь отвлекать меня в том же духе, рискуешь остаться со швами, которыми гордился монстр Франкенштейна.
— Как по мне, в ближайшее время я не планирую принимать участие в каких бы то ни было конкурсах красоты, детка. Просто очисти и зашей.
— Говоришь так, будто это легко.
— Потому что так оно и есть. Я проведу тебя через это. Сначала вылей перекись на рану.
Я наклоняюсь ближе, чтобы осмотреть ранение, прикусывая губу, когда вижу рану вблизи.
Выглядит не так уж жутко. Она даже не особенно длинная, и не сказать, что большая. Тем не менее, из раны сочится кровь, о чем он, похоже, даже не подозревает.
— Видишь? Я же говорил тебе. Это едва ли можно назвать царапиной, — говорит Кейдж.
— Сколько раз в тебя стреляли?
Он на мгновение задумывается.
— Шесть? Десять? Точно не вспомню. Я всегда делаю татуировку, чтобы скрыть шрам.
Я осматриваю его грудь, великолепное полотно, сотканное из точеных мышц, покрытых чернилами. Этот человек – ходячее произведение искусства.
— Подобно этой.
Касаюсь ухмыляющегося черепа на его левой груди, над сердцем. В середине одного из черных глаз черепа проглядывает небольшой узелок белой зарубцевавшейся ткани. Она создает впечатление маленького глазка-бусинки, выглядывающего из глазницы со злым намерением.
Взглянув на него, Кейдж говорит:
— Хорошо, что тебя не было рядом для того, чтобы зашить его. Ты бы точно грохнулась в обморок.
— Но шрам такой маленький. Даже на десятицентовик не потянет по размеру.
— Это входное отверстие. Выходное отверстие в моей спине было вот такого размера...
Он смотрит на меня и поднимает кулак. Оно размером с грейпфрут. Я сглатываю, чувствуя, как все в моем желудке переворачивается.
— Как ты выжил?
— Я был на волосок от смерти — пожимает он плечами. — Но все же я выжил.
Кейдж так беспечно относится к этому, как будто смерть для него ничего не значит. Или, может быть, он думает, что его собственная жизнь не имеет большого значения.