Если я не выпущу ее в ближайшее время… это все, чем она останется.
И вот уже месяц прошел.
Я знаю, что она не может жить в моем подвале до конца своих дней. Я знаю это, и все же я не могу позволить себе отпустить ее. Если я это сделаю, ее жизнь окажется очень, очень короткой.
Я понял.
Я согласен, как и мои братья, что нашу работу нужно охранять. Большинство людей в Александрии знают о нас, но есть разница между знанием о нас и знанием того, как мы работаем. Люди знают о масонах. Они знают о — Нищем Беннисоне. Они знают о Ройялах, но знают ли они, чем они занимаются?
Конечно, нет.
А люди, которые узнают? Ну, в конце концов, их убивают, прежде чем они успевают заговорить, а затем их смерть признают — самоубийством.
Эпштейн не убивал себя.
Любой человек с половиной мозга знает это. И если такой человек, как он, не может избежать наказания за то, что хранит секреты, которых у него не должно было быть, то у такой девушки, как Риа, вообще нет шансов.
— Когда ты собираешься отказаться от этого, Мав? — тихо спрашивает меня Риа. Она перекладывается на кровать и скрещивает руки.
Прошло много времени с тех пор, как мы спали вместе. Вот почему мне нужно было трахнуть Эллу. Но сейчас я хочу прикоснуться к Риа.
Мне нужно положить руки на кого-то.
Но я не двигаюсь к Риа. Я не осмеливаюсь прикоснуться к ней. В конце концов, это только усложнит ее положение.
— Ты знаешь, что я не могу, — шепчу я в ответ, пытаясь заставить ее понять. Но она уже понимает. Она узнала о том, чем занимался Лазарь Маликов, раньше нас. Узнала, что случилось с Джеремаей и Сид, раньше нас.
Она знает самые страшные секреты 6. И именно поэтому я не могу просто отпустить ее. Элайджа может пытаться быть хорошим человеком, но в своей основе… никто из нас не хороший. Ни на йоту. Это лучшее милосердие, которое я могу ей дать.
— В воскресенье у тебя был Совет.
— Два дня назад, — соглашаюсь я.
— Были вопросы? — спрашивает она. — Обо мне?
Я закрываю глаза, выдыхаю воздух. Как только я поднимаюсь наверх, мне становится чертовски кайфово.
— Не совсем. Сейчас разбираюсь с отцом, — вру я.
— И что ты чувствуешь по этому поводу?
Боже, она всегда такая… знающая. Ее держат как пленницу в моем подвале, а она хочет знать, что я чувствую. Она слишком хороша для меня. Она всегда была слишком хороша для меня. Я не должен был с ней связываться. Иногда мне кажется, что если я просто убью ее и покончу с этим, мне станет легче дышать.
— Они, наверное, знают, что ты здесь. Со мной.
От произнесения этих слов вслух мне становится плохо. Я держу глаза закрытыми. Я не хочу видеть, как она это воспринимает.
Она молчит долгое мгновение.
— Что ты собираешься делать?
Я могу сказать ей правду.
— Я не знаю, — я плотнее зажмуриваю глаза. У меня тупая головная боль, которая пульсирует в висках.
— Почему бы тебе просто не сказать мне правду, Мав? — она даже не звучит сердито. Мне хочется, чтобы она снова закричала на меня, как она это делала.
— Я не знаю, — это единственный ответ, который у меня есть. Потому что я не знаю, что такое правда? Потому что как мне сказать ей, что я собираюсь позволить ей умереть? Потому что я глупый?
— Как твоя мама?
Я открываю глаза и сглатываю. Это громко, и я знаю, что она, вероятно, слышала это. Она не знает обо мне всего, как и я не знаю всего о ней, но она знает достаточно. Она знает, что я хотел бы, чтобы моя мать не была вовлечена в это.
Она знает, что моя мать, вероятно, не имеет ни малейшего представления о том, что сделал мой отец. Но она также знает, что если я убью своего отца, моя мать может остаться без крова. Я ее сын, поэтому она должна быть защищена обрядами 6, даже если моего отца больше нет.
Но гарантий нет.
Женщины для 6 одноразовые.
Если бы Малакай был еще здесь…
Если бы Малакай был здесь, мой отец мог бы быть другим.
Отпусти. В детстве я ходил к психотерапевту. Мы пускали пузыри, чтобы проиллюстрировать эти слова.
Отпусти. Но пузыри всегда лопались. Исчезали. Так не похоже на образы в моем мозгу, которые я не мог перестать воспроизводить на повторе. Это была ужасная метафора, я помню, как вылил все пузыри на пол и сказал об этом своему терапевту.
Отец бил меня и за это. Каждый раз, когда его рука касалась моего лица, я представлял свою голову пузырем, который лопается от удара. Я представлял, как превращаюсь в… ничто.
— Она… в порядке, — заставляю я себя сказать. Я не знаю, правда ли это. Я не часто с ней разговариваю в эти дни. Не после Бруклин. С тех пор, как она не выдержала моего отца.