Я чувствую запах Маверика, так близко к его широкой спине. Он одет в белую куртку на молнии и черные треники, и от него все еще пахнет кожей.
— Я парень ее матери, — лжет парень, звучит раздраженно, но его голос тоже немного неустойчив. — А ты кто?
Маверик качает головой и отворачивается от парня, обнимая меня.
— Я ее парень.
Я чувствую прилив удовольствия от его слов, хотя и не думаю, что это правда. Но я позволяю ему вывести меня из дома, и он не удосуживается закрыть за нами дверь.
Ходить с Мавериком по проходам продуктового магазина все равно что выгуливать очень большую, очень агрессивную собаку в питомнике.
Люди смотрят на него с равным количеством очарования и страха, а он их всех игнорирует. Если только они не подходят слишком близко. Например, дама, которая чуть не наехала на мои пятки своей тележкой в проходе с макаронами.
Он оборачивается, протягивает руку и толкает тележку назад.
— Блядь, смотри, куда идешь.
Женщина просто смотрит на него, ошеломленная, сжимая костяшками пальцев ручку своей тележки.
Он не ждет от нее ответа, прежде чем притянуть меня к себе и продолжать толкать нашу собственную тележку, опрокидывая внутрь коробки с макаронами и сыром.
— Почему ты был у меня дома так рано? — спрашиваю я. Я спрашивала уже полдюжины раз. Каждый раз он меня игнорировал. Я уже привыкла к тому, что он игнорирует меня, когда не хочет отвечать на мои вопросы. Я не привыкла к тому, что он по-прежнему ожидает, что я отвечу ему, несмотря ни на что.
Как сейчас, когда он бросает в тележку соус для макарон, и он с благодарностью приземляется на подушку из коробок с лапшой.
— Как долго твоя мама с тем парнем?
Я закатываю глаза. Попробую его тактику.
Проходит несколько секунд.
Его рука крепко обхватывает меня, и он наклоняется ко мне, зарываясь головой в мою шею.
— Не заставляй меня делать тебе больно, Элла.
Я сдерживаю смех, и маленькие волоски на моей шее встают дыбом.
— С прошлой ночи, — решаю я ответить ему.
Он отстраняется, нахмурив брови.
— Она часто так делает? Приглашает незнакомых мужчин?
На этот раз я не могу сдержать смех.
Он не выглядит забавным, пока мы идем в проход с хлопьями.
— Я так понимаю, что это — да?
Я уворачиваюсь от его хватки, хватаю коробку хлопьев цвета радуги и бросаю их в тележку.
— Почему мы здесь?
Он кладет еще две коробки тех же хлопьев поверх моей.
— Ты съедаешь всю еду в моем чертовом доме.
Я чувствую, что краснею, но он поднимает мой подбородок, замечая это.
— Мне все равно, Элла, — говорит он, как будто ему действительно все равно. — До тех пор, пока я могу есть тебя и в своем доме.
Я краснею еще сильнее, и знаю, что мое лицо стало оттенка помидора, но он берет меня за горло и целует, крепко, прямо в губы.
Мое сердце слегка трепещет, и уже не в первый раз я задаюсь вопросом, какого черта я делаю с этим опасным парнем.
Глава 10
Прошло чуть больше двух недель после знакомства с Эллой, и ночь наступила слишком быстро. Я подвез ее к трейлеру, проведя вместе день и предыдущую ночь, и на этот раз, как и неделю назад, когда я появился на рассвете, на подъездной дорожке стоял побитый Сатурн, припаркованный под ужасным углом.
— Хочешь, я зайду? — спросил я ее.
Она выглядела так, словно могла упасть в обморок, покачала головой и выскочила из машины.
Я не должен был спрашивать. Я должен был просто войти.
Я не знаю о ней достаточно. Я не знаю, чем занимается ее мама. Я не знаю, почему она всегда голодна или почему она всегда была голодна. Теперь она не голодна. Она не позволила мне занести продукты в дом, но, пошатываясь под их тяжестью, поднялась на крыльцо, как она делала каждые несколько дней, когда я привозил ее сюда. Она не хочет пропустить свое время в Ковчеге. Она не хочет много рассказывать мне о своей маме. О ее жизни.
Она из Западной Вирджинии. Не знает своего отца. Она любит очень грубый секс и с удовольствием уходит из моего дома вся в синяках. Она любит смотреть на луну из эркера моей спальни.
Это почти все, что я знаю о ней, несмотря на все наше время, проведенное вместе.
Она умеет хранить свои секреты.
Думаю, это к лучшему, потому что Риа все еще в моем звуконепроницаемом подвале, и они не знают друг о друге. Элла — мое освобождение, с последнего раза, на Новый год, ко мне не приходил отец Томаш. Мои раны заживают.