Элла вздыхает, роняя последний сельдерей на пол. Коннор делает то же самое, а затем они оба смотрят друг на друга.
На лице Эллы появляется легкая улыбка, а губы Коннора искривляются в ухмылке.
Я понимаю, что затаил дыхание, и у меня плохое предчувствие, что мне не понравится то, что произойдет дальше. В горле у меня стоит ком, но я все равно продолжаю смотреть, и когда Коннор снимает перчатку и проводит большим пальцем по ее лицу, мне кажется, что меня сейчас стошнит.
Но она улыбается ему, ловит его пальцы в свои и прижимает их к щеке.
Я понимаю, что мои собственные пальцы стали холодными, и во рту появляется кислый привкус, когда он наклоняется к ней, его рука перемещается на ее затылок, притягивая ее ближе к себе.
Нет.
Я знаю, что она этого не сделает. Она трахается со мной.
Она отстранится. Она остановит его. С тем, как она позволяет мне обращаться с ней, она только для меня. А я ни с кем не был после Челси, всего несколько дней после того, как встретил ее. И это была ошибка. Одноразовая, потому что я думал, что смогу выкинуть Эллу из головы.
Уже несколько недель только Элла, что, наверное, рекорд для меня.
Но ей все равно. Она не останавливает его.
Он наклоняет голову, и она тоже, ее глаза переходят на его рот.
Нет.
Она, блядь, не станет. Не после того, что я сделал для нее: с ее матерью, Джеремаей, Николасом. Не после того, что она сделала для меня.
Но она делает это.
Его рот нависает над ее, и она сокращает расстояние между ними. Я хочу бежать, но мой пульс замирает, конечности тяжелеют, как будто я прикован к месту собственным разумом.
Это не меньше, чем то, что я заслужил.
После того, как я кричал на нее. Как я трахал ее. Как я отказываюсь рассказывать ей о себе. О моих друзьях. О моей гребаной семье.
Amor fati.
Любовь к судьбе.
Какая-то больная часть меня действительно любит это, эту боль в моей груди. Особенно когда она открывает рот, и я вижу, как его язык проводит по ее рту, и она слегка стонет, закрывая глаза. Он притягивает ее ближе, потом поднимает ее, усаживает к себе на колени так, что она оказывается на нем.
Его руки проникают под ее кофточку, и она снова стонет ему в рот.
Отпусти.
Отпусти.
Отпусти, блядь…
Нет.
Нет, блядь.
Это моя девочка. Она моя. Она принадлежит мне.
Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох. Выдох. Я слышу ее хныканье, и хотя я знаю, что должен уйти, хотя я знаю, что должен убежать далеко-далеко и оставить ее одну, позволить ей быть счастливой здесь с ним или с тем, с кем она хочет, я не могу.
Я не могу этого сделать.
Мои глаза открываются, когда она снова хнычет, и я открываю дверь сарая. Морские свинки начинают выходить из себя, дверь бьется о сарай, и Элла спрыгивает с колен Коннора, а он вскакивает на ноги, его глаза суровы, его губы распухли, как и ее.
Она стягивает с себя толстовку, а я смотрю на его брюки, вижу, как его член упирается в джинсы.
Ради моей гребаной девчонки.
Я не думаю. Я просто хватаю его за дурацкую гоночную толстовку и вытаскиваю из сарая. Элла следует за нами, закрывает двери и защелкивает их, выкрикивая мое имя.
Кричит на меня.
— Это моя гребаная девушка! — я бросаю Коннора вниз, но он не падает на землю. Он ловит себя, выпрямляется, и его рот сжимается в линию, глаза сужаются, когда он бросается на меня, ударяя меня головой о дверь сарая.
Его руки упираются мне в грудь, он тянет меня к себе, чтобы снова ударить, но я лезу в задний карман и достаю лезвие, нажимая на спусковой крючок.
Его глаза расширяются от щелчка, и он опускает руки, отступая назад.
Я знаю, что это панковский поступок — принести гребаный нож в кулачный бой, но мне все равно. Я просто хочу причинить ему боль. Я хочу почувствовать ее кожу на своей.
— Маверик! — снова кричит она и встает между нами, лицом ко мне, спиной к Коннору.
Он качает головой и собирается оттолкнуть ее в сторону, но я останавливаю его.
— Не трогай ее.
Его взгляд падает на нож в моей руке, прямо перед ее лицом, и он опускает руки, выглядя так, будто хочет убить меня на хрен.
— Маверик, убери нож, — говорит Элла, протягивая ко мне руки.
Я вижу ее красные губы и думаю о его рте на ее. Его гребаная слюна смешивается с ее. Его член, становящийся твердым для нее.
— Почему, Элла? — спрашиваю я с улыбкой, смеясь. — Это не то, чего ты хотела? — я опускаю нож, но не убираю его.
Она опускает руки, переводя взгляд с лезвия на меня.