Солнцем и центром её вселенной многие годы был верный и любящий муж Хафиз, настолько он заместил ей всех, что Гамиля после его смерти будто проснулась ото сна и осознала, что мир уже не тот, что был в её детстве. Ожесточенная борьба шла между всяким в деревнях, городах, в улицах и социальных сетях. И всякий тянул жилы с сердобольной и всегда довольной Гамили. Только муж её защищал от внешнего мира, от осознания мелочности человеческой душонки. И пусть Гамиля была деревенской бабой, громкоголосой и смешливой, да только жила она благодаря мужа в высших эфирах, где ценность имели лишь светлые, воспетые во всяких хороших книжках чувства.
Нельзя было сказать, что Гамиля познала безбедность до самой макушки. Были у них и тяжелые годы, однако деньги её не особенно изменили и ко всем мужниным подаркам-побрякушкам она часто относилась скорее с детской благодарностью, которой хватит не более чем на пол часа, нежели с покорным поклонением консьюмеризму. Потому так легко и расставалась со всем даренным. Вещи ценности не имели, ценность имели родственные связи, любовь, дружба, сострадание и понимание. Но так её напугал внешний мир, что мало кому она раскрывала свою душу, так она начала стыдиться своей обнищалой физиономии. Боролись в ней два сумасшедших страха. Первый, что вся деревня на смех поднимет как её дети надувают и как она копейку на хлеб собрать порой не может. А второй, что живет она вся во лжи, что прикрывает то, чего стыдиться не должна, а ведь стыдится, а значит все читанные перечитанные ею книги брехня, ничего она о жизни не знает. Помирать с такими мыслями было страшно, и опять она утыкалась в бутылку, откладывая или приближая исход.
- Это чего у тебя с глазищами? – дрогнула всем телом Гамиля, стоило ей обернуться с переднего сиденья и глянуть на сестру. Вот чего-чего, а сестриных слез она боялась даже больше, чем стыда нищенки. Раз в жизни она созерцала, как рыдает Бибинур, и сразу отметила, что даже родной матери слезы её так не трогали. Жуткое зрелище слезы тех, кто рыдает крайне редко. Ухнули и в ней воспоминания о том день, когда Бибинур прибежала в ночи босая и залилась слезами в сенях дома.
Всю Гамилю аж перекорежило от мыслей о той ночи. На щеке сестры красным пятном зрела оплеуха отца, а голос дрожал от нарывающих слез. Она схватилась за тонкую сорочку Гамили и попыталась что-то сказать.
- Ничего не поняла, повтори – требовала Гамиля, а сама была так чувствительна до всех этих женских слез и ужимок, что сама готова была рыдать навзрыд – ну говори же!
- Отдает, сволочь! Отдает замуж за какого-то дурака с другой деревни, которого я в глаза не знаю! – закричала Бибинур и вдруг сложилась пополам и уткнулась лбом в дощатый пол сеней, будто желала всеми членами прорасти в этот пол.
Гамиля долго переваривала сказанное, ещё с полчаса отрывала Бибинур от пола и тащила на стул. Слез было так много, что слов не разберешь.
- Пропащая я, пропащая, всё, не видать мне Хайруллина – лепетала Бибинур, утирая слезы краем сорочки – Гамиля, обещай, ты только по любви, только по большой любви замуж. А если заставят… а нет, твой отец добрый, отродясь тебя стегать не будет. Но только по любви, ни по деньгам, ни по коням, поняла меня? Клянись, Гамиля, здесь и сейчас, клянись! – завопила она и вдруг встала со стула в полный рост – клянись, сестренка, если получится по любви, только по любви и выйдешь – Гамиля как рыбка открывала и закрывала рот без слов отступая назад – у меня выбора нет, отец прибьет, а бежать мне некуда. Кому я такая нужна? Кому? Хайруллин что ль прибежит? Ах если бы – она начала заламывать руки, вся мучалась как от сильной боли.
Хайруллин Зуфар была первым парнем на деревне и только так девкам косы крутил, но вот с Бибинур он что-то задержался, и та уже пророчила женитьбу. Красив, он был не в меру, строг и порывист не хуже её отца. Всё по его должно было быть, да и к греху он её склонил чуть Бибинур восемнадцать исполнилось. Уволок в тот день на сеновал в коровнике, сладкими речами уши девичьи умащивал. Тогда и родилась их так называемая любовь. Гамиля тайно завидовала сестре, что такая удача ей в руки плывет, да и ни одна она. Полдеревни баб на Хайруллина виды имели, даже замужние оборачивались, когда он мимо проходил. Высокий, черноволосый, с орлиным носом. Вся мужественность и сила башкирской крови в нем так и бурлила. На каждом сабантуе он, весь блестя потом по загорелой коже, забирался на самый верх ярморочного столба и снимал призы для своих любимых дам. А лошадью правил так, что на скаку мог фокусы показывать. Всё в нем было ладно для молодых девиц, всё то на зависть. Так что как прошла молва, что Бибинур за другого выходит, вся женская половина деревни вздохнула с облегчением.