Для Замира поля пшеницы были работой прибыльной. На время уборки урожая он нанимался комбайнером и сутками пропадал где-то за пять-десять километров от деревни. Он же был тем, кто гонял странно разодетую молодежь, которая страшно жаждала воссоединиться с природой и попортить несчастную пшеницу. Мат стоял до небес, пусть Замир и не был таким громкоголосым, но от души отчитывать малолеток ему приходилось по долгу службы. Некоторые умудрялись даже спорить, и в дело вступал либо кнут, либо ружье с солью. Тогда-то тонконогие пиджаки с напомаженными волосами бежали, только пятки сверкали. И ружье, и кнут ни разу не приводил господь испытать в деле на людях, один их вид заставлял нарушителей задуматься, а Замира посмеяться. Так и начался этот сезон затяжных выездов, с укладки старенького нерабочего ружья и хлыста.
Он сидел, завязывая узелки походного рюкзака в прихожей и слушал как стучат в кухне всякие крышечки-ложечки. Звуки эти грели его душу всегда, сколько б лет не прошло, он по-прежнему любил постоять под дверью кухни и послушать, как суетится жена, сготавливая ему обеды и ужины на два дня вперед. Тогда в кухню заходить было опасно, отругает по чем свет, а если не отругает, то дел даст с которыми и в три года не управиться. Так что Замир никогда не видел её в деле в особо бурные дни. А ещё он знал, как тоска по дому будет в эти два дня сжирать его изнутри, как одиноко придется засыпаться без теплой руки Бибинур. На ласку она была хоть и скупа, но лишь при свете дня. Ночами он ластился к ней, прижимался носом к плечу и дышал, буквально дышал её телом, и она ему отвечала. Никогда Замир не задумывался о вахте, знал, что сойдет с ума, если больше двух дней будет спать без неё.
- Айда жрать! – крикнула Бибинур, на секунду высунувшись в дверь. Для стороннего наблюдателя это «жрать» будет звучать не хуже грубости, но в их семье это был просто призыв к столу, да и не только в их, во многих деревенских семьях люди редкому слову давали грубую окраску в кругу родных.
Замир уселся за стол, возил ложкой, помешивая сладкий чай и искоса посмотривая на жену. Она стояла у плиты и разрезала на кусочки пирог. Сейчас она не была больной, не было этих её попыток отыскать на чердаке скопище странных насекомых, досаждавших ей, сейчас она была обычной Бибинур и потому так сильно полюбилась Замиру за эти полгода занятая жена. В делах она забывала о своих психозах и раздавала команды по дому почище всякого командира.
- На той неделе Гарипов, ой, смеху было, Гарипов опять выловил этих фотографов – рассказывал Замир, Бибинур прервалась, утерла руки о тряпку и как прилежная жена села к столу послушать. Замир обожал рассказывать что-то смешное, хотя многие говорили ему, что чувства юмора у него нет. Но здоровая Бибинур всегда смеялась и называла его дурачком, всегда слушала и спрашивала. Правда Замир не знал, что себе Бибинур это объясняла тем, что так положено всякой жене, слушать и поддерживать мужа – так вот, говорит, я вам дам десять минут для фоток, а вы меня щелкнете пару раз, да в сеть выложите.
- Ох, этот Гарипов, всё то он с заковыркой – поддакивала с улыбкой Бибинур, а руки уже ушли под стол и стали ощупывать фартучек.
- Вот-вот, ну так они согласились, щелкнули его пару раз с ружьем и без, а вчера он вой поднял. Говорит, выложили и полетело его лицо по всему интернету, как фанера над Парижем. Мол рабочий класс – он бесшумно рассмеялся, так будто задыхался, Бибинур тоже захохотала, потом живенько встала и продолжила работу по кухне – даже говорит в новостях его фото показывали. Лицо народа, так что ли как-то подписали. Лицо народа, Гарипов?
- Гарипов всю семью опозорил, теперь за деревню видать взялся – они вдруг вместе стихли, где-то вдали хлопнула дверь. Никого в этот день не ждали, поэтому навострили уши. Легкие шаги приближались к кухне, потом деревянная дверь распахнулась и вошла Айгуль.
- Ну ты как раз вовремя, только пирог поспел – обрадовалась Бибинур, но сама внутри себя испугалась. Неделя прошла, а значит надо ехать к врачу. Хорошо Замир уезжает, значит был шанс отказаться, ведь собирать его надо, провожать, но ничего не вышло. Бибинур всегда забывала, что Айгуль её копия почти во всем и в том числе в твердом характер, а если взялась за дело, то непременно хоть живой, хоть мертвой, но мать к психиатру притащит.
- Ни дня я его не любила, так положено. Вы не понимаете – объясняла Бибинур – да кто его знает, что такое любовь? Когда мне о любви думать было? Тут через год уже старшим забеременела, тяжело носить было. Потом отец начал болеть, и как назло, ко второму ребенку помер. А кто за всё платил, другие что ли? Да все такие же нищие, как и мы. Вот Замир гроб купи, мулле заплати, на памятник отложи. А у меня на шее сразу двое маленьких, да ещё хозяйство. Какая любовь, вы об чем? – она со злости откинулась назад в кресле и начала начесывать руку чуть выше локтя. Платье от этого задиралось в рукаве, цветастое такое платье, как и её платочек, а рыхлые от старости губы дрожали, готовые снова завыть в унисон сердечному горю.