Где-то далеко на западе черная туча будто сглотнула солнце и разом всё потемнело. Подул прохладный ветер, обещавший дождь, но далекие раскаты грома были ещё едва слышны. Ветер рвался в вершинках сосен, Айгуль сидела, поджав под себя ноги и опираясь спиной о толстый ствол сосны, смотрела как скребут лысые ветки вороновой сосны, рваные уже посеревшие тучи.
Здесь, под этой самой вороновой сосной, теплые руки Азамата согревали продрогшее скорее от волнения тело Айгуль. Она зажмурилась, снова эти навязчивые мысли, от которых так просто не сбежишь как от матери. И почему сейчас? Почему боль, вызванная словами матери, отбросила её в прошлое, в ту роковую и постыдную ночь? Разве ж Айгуль себя не простила? Себя маленькую и глупенькую? Простила, конечно, уже будучи взрослой и начитанной она всё взвесила и решила, что Азамат прохвост, надурил, создал атмосферу, а она романтичная дурочка купилась и…
Зашумел лес, серые тучи сменились звездным черным небом. Айгуль ощутила, как руки Азамата ушли с её груди. Он сел, села и она, не понимая, что случилось. Села пред ним как виноватый ребенок, но не понимавший своей вины. Азамат актером был не от природы, щуплость тела научила его разум искать спасения в уловках, так он стал легок на слово, но слово это веса никогда не имело. Однако молчание его стоило дороже всех денег и Айгуль осознала это в мгновение.
- Так молчит мой отец, когда мама обижается – тихо сказала она, Азамат будто не слышал, смотрел куда-то в сторону – он никогда не ругается на мать, даже пригрозить ей не может. Да и мы его не больно слушаемся, зато мать нас держит во как – она сжала кулак, Азамат посмотрел на неё безучастно – я наверно никогда его не пойму.
- Хочешь сделать это? – вдруг спросил Азамат, Айгуль вздрогнула. С минуту она смотрела в его лицо, потом кивнула и руки упали вдоль тела, будто символизируя её полное согласие.
Сейчас она уже слабо помнила, как он подполз к ней на коленях, как что-то зашептал на ухо, успокаивающее, убаюкивающее и повалил на землю. Тогда она зажмурилась, в новинку всё было, ожидала боли, грубости, но встретила неумелость. Спустя минут пять пришлось как-то глупо переговариваясь, совместными усилиями делать то, что уже делать Айгуль не особенно хотелось. Глупо, быстро под скверное пыхтение на сосновом холсте из иголок. Ни крови, ни боли, ни удовольствия, только непонимание себя в этом процессе. Он замолчал, только частое сбитое дыхание летело в уши и лицо с поцелуями вперемешку. Неумелые, сопливые поцелуи и такие же сопливые до омерзения слова. Розовая дымка спала, исказился Азамат в её глазах как-то странно и неправильно и только звезды за его спиной светили по-прежнему своим холодным отрешенным светом.
Отсела, замоталась в куртку и потрогала под курткой низ живота. Зачем? Не знала, просто интуитивно проверяла, будто от этого действа, там что-то могло измениться. Азамат сидел в сторонке и курил, всклокоченные волосы стояли дыбом, по ним на пару секунд пробежал свет от фар очередного автомобиля и снова тьма поглотила его образ.
Потом они пошли домой. Провожал до самых ворот и впервые молчал, не прерывая тишину деревни своим голосом. В ворочиках они простились. Он хотел что-то сказать напоследок, Айгуль хорошо запомнила этот момент, как поднялась его ладонь, как чуть раскрылись влажные раскрасневшиеся губы. Ей ничего не хотелось слышать, слушать, знать. Ей хотелось бежать от этого позора, который выльется на неё завтра. Завтра же он растреплет всем и вся, мать, наверное, её выпорет и местные обзовут шлюхой. Глупость сделана, так что слушать тут было нечего.
Где-то над головой что-то сперва блеснуло, а потом грохот ударил в уши Айгуль, и она зажала уши, но не от грохота, а от того, как через две недели её равнодушия, Азамат пришел под ворота и кричал её имя до тех пора, пока Бибинур не вышла и не прогнала его. Он что-то пытался ей сказать, буквально умолял, но Бибинур и тогда, и сейчас была тяжела на характер в отношении мальчиков и её дочерей, так что лихо огрела его хворостиной и пригрозила доложить обо всем отцу.