Пальцы продолжали бегать по подолу платья, задирали его, суетливо ощупывая вздутые вены на ногах под коленками. Они всюду искали признаки вшей, гнид или ещё каких неведомых научному миру микроскопических существ, проникающих во все текстуры просторного, деревянного дома на краю улицы.
Дом был достоянием всей семьи, большой, с четырьмя комнатами и совсем недавно построенным пристроем, где разместилась новая кухня. По городским меркам роскоши тут не было никакой, но что понимают городские в деревянных домах? Все эти серванты, какие-то дореволюционные сундуки и вместе с тем умывальники, мыльницы, полотенчика, коим счета не было, заказанные из новомодных магазинов с нарочитой праздностью. Всё шло в дом и редко выбрасывалось. Не принято было в деревне бросаться вещами, даже очень старыми, тем более теми, что были переданы с приданным матери. Так что пылились допотопные сундуки по углам дома, тесня друг дружку и составляя конкуренцию лакированным столешницам с узорчатым рисунком.
Весь этот ворох вещей в последние месяцы перебирался нервными руками Бибинур с завидной частотой. Всё-то она искала гнезда насекомых, их тайные жилища, распыляя дихлофос и им же изгоняя мужа на двор, дабы не сделать попутной жертвой. И Замир послушно уходил на двор, садился у стены сарая и подолгу курил, ожидая дозволения вернуться в стены дома, который построил собственными руками.
Замир был низкого роста, почти одной высоты с самым любимым сервантом жены, черноволос, и худ. Он никогда не набирал веса, возможно природа была такая, а может работы в доме, в поле и везде вообще было так много, что всё подъеденное за тремя детьми в доме быстро выгорало в душной кабине старенького трактора. Замир был трактористом. Когда-то в его краях такая профессия звучала гордо, но, разумеется, не сейчас. Однако Замира мало заботило, что думают о его жизни другие люди, он был честный до корней волос и отрешенный до такой степени, что почти полгода наблюдал, как сходила с ума его любимая жена, но ничего не предпринял.
Можно было вменить ему в вину такое поведение, но Замир был по натуре своей тих и молчалив, а ещё до ужаса боялся лишний раз задеть жену за живое. Кто-то мог бы подумать, что Бибинур была в семье за главного, но в действительности она занимала точно такую же позицию, какую занимал муж, именуя это уважительная отрешенность. Оба они не лезли друг к другу в душу, не занимались допросами, сценами ревности, ссорами и даже задушевные беседы были редкостью. Айгуль с уверенностью могла заявить, что ни разу не видела, как отец и мать ругаются или клянутся разойтись. Более мирного сосуществования и найти было нельзя, оттого со стороны их брак казался до зависти счастливым. И Замир действительно был счастлив, но полгода назад жизнь дала неожиданный разворот, такой, с которым он никогда не сталкивался. Всё его равновесие накренилось на бок, то и дело угрожая рухнуть в бездну чего-то неизведанного и страшного.
Он выдохнул с облечением, когда Айгуль вмешалась и занялась здоровьем матери с присущем ей рвением. Замир доверял врачам, а Айгуль была врачом и не важно какой специальности, главное, он знал, что врачи порой творят чудеса чаще, чем Бог, а значит Бибинур непременно поправится. Отрешенно он следил за тем, как началось в доме шевеление и отсчитывал деньки в надежде, что всё вернется в прежнее русло. Он был чуток до таких мелочей, всегда замечал малейшие перемены в поведении жены, детей, но никогда не лез с показной уверенностью, будто знает, что с этим делать. Замир умел слушать и принимать всё, но внутри всякий раз сходил с ума от ужаса того, что не может контролировать все стороны жизни семьи и самое важное не находит слов, когда они так нужны. Он делал, как говорили мужики из деревни, лицо, и часто пускал всё на самотек, если дело не касалось каких-то конкретных привычных ему телодвижений, как та же работа или физическая помощь. Так что всё что касалось понятия души Замир интуитивно боялся, как темного леса и избегал по возможности.
Снова хлопнула дверь в гостиную, хотя в семье эту комнату именовали менее пафосно, зовя большой. Айгуль быстрым шагов прошлась по мягкому ковру, краем глаза замечая, как спешно мать убирает руки на колени и неестественно складывает. Сердце её невольно сжалось, её знаний хватало, чтобы понять, насколько сильно изменилось всегда здравое и ясное сознание матери, которой здесь как будто теперь не было. Болезнь, взявшаяся из неоткуда, сделала Бибинур лживой, скрытной, нервной и в конец сумасшедшей, а стоило как-то надавить посильнее, как она замыкалась в себе и днями не отвечала ни на какие вопросы.