Руки у него были мягкие и маленькие, ими он и уложил Айгуль на свои колени задрал голову к небу, убеждая её в том, что на звезды никак иначе смотреть нельзя, кроме как распластавшись на земле. Только так она никогда не смотрела на небо сквозь его вихры волос, сквозь его озадаченный силуэт, который ни на что решиться не мог. И конечно после она убеждала себя, что не было в ней тогда и мысли, точнее догадки о его желаниях, однако в действительности лежа на его теплых острых коленках, видя его почти полностью скрытое темнотой лицо, она ехидно улыбалась, с нетерпением ожидая развязки. Даже сейчас, прижавшись к холодной стене коридора, Айгуль с трепетом думала о том, что мягче его рук ничего в жизни не знала, ни один мужчина после так бережно не гладил её волосы, так нежно не обводил пальцами дрожащие губы, не согревал ладонями вспыхнувшие молодым стыдом щеки.
Единственное, что она почти не помнила, так это разговор. Лишь несколько обрывочных фраз остались в её воспаленном мозгу, когда руки его ушли под вязанную кофточку и нащупав грудь осторожно погладили. Должен был вспугнуть, чтобы ударила, чтобы взметнулась с криками и побила этого недоноска. Однако ж не смогла. В бликах света фар, проносившейся по дороге машины, Айгуль рассмотрела его испуганное лицо. Её даже удивило, что страшно здесь ему, а не ей. А ведь ей и впрямь было не страшно, не с ним, не с этими руками и этим убаюкивающим голосом. Возможно, он даже ждал, что его как обычно обломают, ну, потому что это Рыжий Азамат, сын цыганки, никто на него кроме как на смешного уродца не смотрел. И ему бы оттого даже было легче, ведь привычный сценарий, знакомый. А тут Айгуль даже не дрогнула, улыбнулась в ответ, и рука его замерла в отчаянии на её мягкой и совсем небольшой груди.
- Бибинур Агалямова? – Айгуль вздрогнула и открыла глаза. Разом растворился туман её прошлого, она живенько встала и посмотрела на мать – Бибинур Агалямова? – повторил врач, внимательно прочитывая имя следующего пациента на папке.
- Да-да, уже идем. Мама, пошли – строго скомандовала Айгуль, Бибинур встала, плечи её дрожали, а врач ласково улыбнулся и пропустил её в кабинет.
Айгуль ещё с минуту стояла в оцепенении гладя на ручку двери и поражалась, что сейчас абсолютно не беспокоится за мать, за то, что с ней вообще будет и как поведет себя болезнь в дальнейшем. Сердце её было охвачено совсем другими вещами и борьбой, неравной борьбой с назойливыми мыслями. Один рыжий мальчик из её детства за какие-то полчаса разнес в пух и прах то, что казалось важнее и больнее всего на свете. Как и тогда, спустя годы он вошел в её мозг как в свои владения и похоже не собирался уходить.
Глава 3
- Вы любите своего мужа? – спросил Александр Александрович, и кабинет замолчал.
Бибинур уже сбилась окончательно, столько было вопросов о личном, а так сложно обо всем и сразу врать, да ещё и врать складно и не забыть, как соврала, чтобы потом не попасться. Нельзя, в её понимании, нельзя чужим мужчинам у замужних женщин такое спрашивать. И ведь змей такой даже про постель спросил. На том вопросе Бибинур почти встала, готовая уйти. Но её остановил страх перед серьёзным Александром Александровичем и собственной дочерью, которая потом будет причитать, как много денег потрачено, а толку ноль. Губы Бибинур дрожали. Ей хотелось плакать, как малому ребенку, но она совсем не понимала, почему. На врача не злилась, спрашивал он то, о чем никто её в жизни не спрашивал и о чем так порой хотелось поговорить. Но стыд заливал её обычно бледное лицо румянцем. Она отирала глаза краем платочка, совсем не уместная в этом роскошном кабинете, в своем лучшем деревенском наряде.
- Если вы хотите поплакать, то нужно плакать – спокойно сказал врач.
Бибинур совсем смутилась, выпрямилась так, словно у ней жердь вместо позвоночника и дала себе зарок, что уж перед этим беспардонным человеком не слезинки не пустит. А потом разрыдалась, и ладно понимала бы отчего, так ведь нет. Плакалось просто так, просто потому что много совралось, так много, что жизнь показалась какой-то нарисованной ширмой за которой ничего нет и не было. Рыдала и выла навзрыд как когда-то в молодости, когда нашла в ивовом кустарнике за деревней, поросшем вдоль нефтепровода, своих шесть зарезанных овечек, пять беленьких и одну черненькую. Кто это сделал и зачем так и не узнали, но рыдалось тогда даже не от страха, что на зиму мяса не запасли, а от бессилия и беззащитности.
Впервые за долгие годы Бибинур начала осознавать, как мало понимала о собственной жизни и насколько сильно завралась даже не людям, а самой себе. Ещё один час Александр Александрович говорил с ней обо всём, так запросто он это делал и не пугался женских слез, что плакала Бибинур почти каждые пять минут. Неслись из нее задавленные чувства, как все те выдуманные задавленные букашки, бурным потоком, а под дверью, не находя покоя ходила Айгуль и в ум не могла взять, что же там такое творится.