- И всех порезали, прям брюхо вспороли… да если бы мяса взяли, и то бы поняла. Вора понять можно, а эти ведь нелюди, как их понять – причитала Бибинур в пылу рассказа – уже ночь была, я едва до дома дотащилась и за печку сразу. Детей чтобы не будить, сидела, плакала. Замир меня спрашивает, чего мол случилось, а я ему, чего-чего, всех овец наших порезали. А он мне, так, а не хрен было выпускать одних, с коровами надо было в табун гнать. А куда мне в табун, все три должны были объягнется, не по зиме принесли, а по весне. Так вот как они бы в табуне? Сотня голов, ещё столько же овец, да плевать бы пастух хотел, там бы все ягнята и передохли в поле. Ушел, дверью хлопнул, черт его знает, где ходил. Всех зарезали, и ведь это видать кто-то из наших, кто-то пакостный видать, злой до того. Да кому я разве зла причинила! – вскричала она – да ни разу, ни разу никому слово поперек не сказала.
Айгуль оплатила лишний час, безотрывно наблюдая как высмаркивается мать в свой с кружевными оборочками платочек, и вся то она не своя стояла: глаза дикие, обиженные, красные. Вдохнуть спокойно не может, как будто в груди где-то сперло весь кислород и надышаться никак нельзя. Такой она видела мать лишь раз, когда та за печкой рыдала, а потом у них овец больше на дворе не водилось. Говорили, что овцы померли, но разве Айгуль могла в свои двенадцать лет поверить, что мать так из-за овец надрывается, что животину ей настолько жалко.
- На будущей неделе жду, запишитесь по телефону. Вам нужно на воздух, прогуляйтесь, подышите – рекомендовал врач. Айгуль изучала его огромный нос и седые волосы на лице. Он был не молод, но и постарел как-то красиво, не то, что её сморщенный точно урюк отец. Его выжгло и высушило солнце в полях, его согнула и подчинила себе тяжелая трудовая жизнь. Она бросила взгляд на мать. Бибинур также не сохранила свежесть лица, но был в ней какой-то огонек и детская покорность, которые порой снимали ей пару лет.
Они вышли на улицу, в шумной гурьбе людей Бибинур не дышалось, какой тут, только ещё больше стресса. Да к тому же всё она думала о том, чтобы Замир не увидал её заплаканной или не дай бог Гамиля не растрепала по всей деревни, что видела сестру в таком состоянии. Всё сказанное и выплаканное снова ушло за аккуратную ширмочку.
- Вот глупость то какая – выговорила Бибинур со злобой – вот и надо было мне…
- Мама, ты плакала – Айгуль остановилась и взяла мать за плечи, резко повернув к себе лицом – ты рыдала, как даже я не рыдала. Понимаешь?
- Не смей отцу говорить – пригрозила Бибинур и продолжила возиться со своим платочком.
- Мама, ты пойдешь снова – Бибинур скинула её руки и отмахнулась – пойдешь, поняла меня?
- Родная дочь вон что творит.
- Я помочь хочу, что не так? Что, мама? – нагревалась Айгуль. Ей хотелось узнать, что стало причиной слез, может и она там же в списке оказалась, может отец гульнул по молодости и мать не простила, или до сих пор за брата переживает. Вариаций было много, но она не нашла в себе храбрости спросить – пожалуйста, мама.
- Вот придумаешь, как это всё объяснить, поеду – Бибинур указала рукой на лицо.
- У офтальмолога были, что тут объяснять – быстро выпуталась Айгуль и мать улыбнулась – капли капали, потом проверяли, потом чет там делали. Придумаешь по ходу дела.
- А отец? – забеспокоилась Бибинур. Айгуль задумалась.
- А что отец? Он что скажет? Ничего он даже не спросит.
- И то верно – с разочарованным вздохом отвечала Бибинур, и они пошли по улице дальше, мигом забыв о случившемся в кабинете, словно заранее об этом договорились.
Замир смотрел на жену через зеркало заднего вида. Она села позади, а Гамиля спереди. Второй было неудобно, приходилось оборачиваться, чтобы продолжать свою бурную речь. Почти никто из сидящих её не слушал и тем более не слушал Замир. Всего его трясло от увиденного. Это красное, заплаканное лицо он узнавал из своих ночных кошмаров. Живо встали в его памяти бело-розовые вспоротые брюшки животных, выхваченные светом фонаря. Добирался, взяв у соседа лошадь, ведь до нефтепровода дорога была плохая, жалко машину. Лошадь, ещё метров за двадцать учуяв кровь, начала артачится, а он с дуру, с психа, как говорится, начал нетерпеливо её хлестать. Лошадь была старая, слабенькая, но сил ей ещё хватало бороться.