В детстве мать Замира говорила, что нельзя женщине смотреть на смерть животных и он это запомнил. Даже бурчал на Бибинур, когда она на двор выходила и видела, как он разделывает тушку быка или барана. Теперь же сам он пошел морозом по коже от увиденного зрелища, на силу себя заставил сползти с седла и двинулся, бросив поводья. Медленно ступали его ноги по утоптанной и усыпанной росой траве, за спиной фыркала встревоженная лошадь, убегать не решилась, смирно ждала своего наездника, но ближе не подходила.
Яркий фонарь ничуть уже не встревожил часто дышащих в предсмертной агонии двух овечек. Замир осветил их бока, зажал нос рукой от прелого аромата внутренностей и крови и, пересилив себя, опустился на корточки. Что-то он искал, намеки на преступника, зацепки. Глаза уперлись на вывороченные наружу кишки одной из овец и валявшийся рядом не вспоротый послед с ягненком. Через белую муть последа просматривалась сама жизнь, совсем ещё молодая, так и не увидавшая солнца, так и не порезвившаяся на зеленом лугу и не нюхавшая первого снега.
Замиру хоть и привычно было резать скот, но он всегда знал, что существу уготован свой век и каждый должен иметь право посмотреть на мир, покинув утробу матери. Да и колка животины была вроде обряда, со всеми почестями и уважением к животному. Каждый кто занимался этим стремился облегчить муки животного, просил прощения, тихонечко молился и уговаривал. Но вот это, вот эти вспоротые животы, не добитые в муках животные, что может ни час и ни два лежали в поле и со слезами ждали упокоения, были верхом надругательства над жизнью в понимании Замира.
Он вынул из-за пояса нож, отер его, быстро помолился и готов был уже перерезать глотку ближней, как замер, заметив на её белом брюхе две красные ладошки. Не более минуты Замир думал, оценивал, как сумбурно лежат кишки, как вымазаны белые бока кровью, гадая, а не обряд ли это какой-то сатанинский, а потом охнул и резко встал.
- Мать твою! – крикнул он в пустоту ночных полей. Эхом пронесся его надломленный голос. Он стоял, часто дыша и сжимая нож. Будь преступники рядом он бы и не подумал их пощадить, только самосуд. Но напротив стояла только смущенная и будто всё понимающая лошадь. Она шагнула на своих дрожащих копытцах, раз, другой, потом мордой потёрлась о плечо Замира и тяжело выдохнула – дурочка, Бибинур, зачем же – бормотал он и закрыл одной ладонью глаза.
Видимо пребывая в шоке и панике, точно ребенок нашкодивший бесповоротно и пытающийся замести следы, Бибинур от отчаяния принялась запихивать в овцу всё то, что из неё вывалилось. Пихала она с усердием, пачкаясь теплой кровью, а кишки скользили и путались. Выпал и послед с крошечным ягненком, на том Бибинур сломалась окончательно уперлась руками в бока овцы и завыла точно раненная волчица. Лишь по одним следам маленьких ладошек Замир всё это понял, он так хорошо изучил жену за годы совместной жизни, что точно знал, как она себя поведет, непременно попытается спасти, когда спасать нечего. Он развернулся, слезы блеснули на черных щеках. Больше не плакал, сел на корточки перед овечкой, как и всегда тихонечко помолился, попросил прощения, что не уберег и быстро резанул по горлу. Через минуту и вторая овца была отправлена на тот свет, бросив напоследок тупой и покорный взгляд на хозяина.
Глава 4
Оценщик долго смотрел на вещицы Гамили, примерялся, а потом насупив свои длинные седые брови сказал:
- Тысяча, не больше, – Гамиля охнула.
- Обираешь, товарищ, разве ж так можно? – она всплеснула своими полными руками. В кармане звонил телефон.
- Женщина, я вам не товарищ, я оценщик – но он не был услышан, потом что разговор с родней всегда важнее всяких сделок. Чтобы не случилось, даже под дулом пистолета Гамиля сняла бы трубку.
- Да я на Кирова, ну… ну давайте к остановке. Да мигом подбегу, без меня не уезжайте, а то, как ведь я, не пешем же – она басисто рассмеялась и убрала телефон в карман – сестренка, уже от врача вышли, скоро – Гамиля смолкла, равнодушные глаза оценщика всем видом показывали, что ему глубоко плевать на то, кто там за ней едет и зачем.
Вот такие лица она страшно не любила, эти пустые, обескровленные лица, за которыми кроме счетного аппарата ничего не было. Временами она даже верила теориям заговоров на РЕН ТВ, что половина населения земли либо зомбировано, либо относится к бездушной расе рептилоидов. Не могли эти люди быть людьми, покуда даже улыбнуться и пошутить не могут. Разве ж она не согласится на эту жалкую тысячу за серебряный набор чайных ложечек, из которых три были утеряны? Конечно согласится, побурчит и согласится, но сколько желчи придется вытерпеть со стороны людей. Слишком много, сколь и не унести с собой, если не замахнуть рюмашку. Так и заливала она то тоску по мужу, то обиду на жестокость мира вокруг.