Г. искренне верил, что неокантианство — последнее и высшее слово филос. мысли. Поэтому он заботился о том, чтобы привести в согласие с ним евангельскую веру. В результате он обеднил и обескровил духовное содержание НЗ. Тщетны были и его надежды на одобрительную санкцию науки, ибо никакая наука не может подтвердить уникальность Христа. Это область веры, а не историч. исследований. «Христианская Церковь. — признавал Г., — должна отклонять все такие взгляды на Христа, которые сглаживают всякое различие между Ним и другими великими учителями человечества. Он Сам, Его ученики и всемирная история высказались в этом отношении так ясно, что не может быть никакого сомнения». Но это справедливо лишь по отношению к словам Христа и свидетельству учеников, а «всемирная история» в данном случае не имеет решающего голоса, поскольку зависит от толкования историка. Г. не мог не осознавать этого и часто входил в противоречие со своими взглядами на науку как на высший авторитет. «Получается порочный круг, — справедливо указывал *Бердяев, — «сущность христианства» есть религия Гарнака, добытая им непосредственно религиозным чувством, а историческое исследование, не сознавшее своих религиозно–философских пределов, делает вид, что оно определяет «сущность», которая для научного исследования всегда неуловима». Поэтому попытка Г. создать «научно–историческую теологию» явно не удалась. Ее несостоятельность осознали уже ученики Г., в частн. *Барт. Однако идея либеральной христологии в модифициров. виде время от времени продолжает находить отклик (*Бультман, *Кюнг и др.).
б) Ветхий Завет и христианство. В подходе и оценке ВЗ Г. следовал за *Велльхаузеном, разделяя его отрицательное отношение к религии *Второго Храма периода. Но и здесь во взглядах Г. проявилась двойственность. Он считал, что влияние древне–вост. культур (в частн., вавилонской) на ВЗ позволяет трактовать его как сборник мифов. «Этот факт, — писал он, — убийствен для ходячего представления о боговдохновенности». Но в то же время Г. указывал, что важнее всего с о д е р ж а н и е свящ. книг, а не элементы заимствований, к–рые в них есть. Г. высоко ставил «учение пророков и псалмопевцев» и протестовал, когда говорили, что с ВЗ «теперь покончено». Он доказывал, что сохранение ВЗ древнехрист. Церковью (вопреки мнению гностиков и *Маркиона) было великим благом, Библия стала сокровищем христианства. «Как источник назидания, утешения, мудрости и совета, как документ истории она получила неоценимое значение для жизни и для апологетики». И все же ВЗ оставался для Г. символом ненавистной ему организованной, институциализированной Церкви. Он сетовал, что через книги ВЗ в христианство вторгается «более низменный, отживший элемент». Вместо того, чтобы принять ВЗ в свете Евангелия, Г. прямо называл ветхозав. религию «мусором», среди к–рого чудом возникло христианство. И это говорилось после филиппик против «острой эллинизации» Церкви, к–рая погребла ее под «грудами греческой метафизики» (т. е. догматов). Итог этим размышлениям Г. подвел в одной из своих последних книг — в «Маркионе» («Marcion: das Evangelium vom fremden Gott», Lpz., 1921), в к–рой он с сочувствием говорит о взглядах еретика, считавшего ВЗ порождением злого духа. «Отвергнуть ВЗ во 2–м столетии, — писал Г., — было бы ошибкой, которую отклонила великая Церковь; удержать ВЗ в 16–м столетии было судьбой, от которой Реформация не смогла уйти. Но сохранение его в протестантизме 19–го столетия как канонической основы есть следствие религиозной и церковной косности». В годы выхода «Маркиона» в Германии была развернута пропаганда против ВЗ, начатая еще Фридрихом *Деличем и нем. расистами типа Х. С. Чемберлена. Г. не желал солидаризироваться с ними, но они охотно использовали его идеи.
в) Труды по происхождению новозав. письменности и раннему христианству являются наиболее ценной и позитивной частью наследия Г. После долгого и тщательного изучения первоисточников он пришел к выводу, радикально отличавшемуся от воззрений Баура и *тюбингенской школы, к–рые относили большую часть НЗ ко 2 в. и считали книги НЗ «манифестами враждующих партий». «Евангелия, — возражал им Г., — не «партийные воззвания» и, кроме того, они еще не насквозь пропитаны греческим духом. Главным своим содержанием они еще принадлежат первой, иудейской эпохе христианства… В особенности они отличаются манерой рассказа от всего последующего сочинительства. Этот род литературы, образовавшейся отчасти из подражания рассказам об иудейских раввинах, отчасти из потребности в катехизации, — эта простая и вместе с тем выразительная форма изложения уже через несколько десятков лет не могла быть воспроизведена в полной чистоте… Несомненно, что в главном мы имеем перед собой предание из первых рук» («Сущность христианства»).