— Зажги еще одну свечу, — громко сказал Хуан, голос его прозвучал неожиданно властно и резко. — Будем ужинать.
Они сели друг против друга и начали есть из одной миски, как в былые времена. Ни он, ни она не чувствовали вкуса еды. Вдруг Хуан замер, не донеся куска до рта, и стал прислушиваться. За поворотом дороги, что шла вдоль кактусовой изгороди, звучали голоса, они приближались, надвигались, ширились. Сквозь заросли прорвался луч фонаря, властный окрик хлестнул по темноте, вдребезги разбил хрупкую скорлупу тишины вокруг хижины.
— Хуан Виллегас!
— Заходите, друзья! — радушно закричал им Хуан.
Они на всякий случай остановились в двери — простые деревенские жандармы-полукровки, симпатизирующие индейцам и хорошо известные всей округе. Чуть ли не с виноватым видом осветили они своими фонарями безмятежную счастливую картину — мужа и жену за вечерней трапезой.
— Просим прощения, брат, — проговорил старший. — Убили женщину, Марию Розу, и мы должны допросить всех соседей и друзей. — Он помолчал немного и добавил, пытаясь напустить на себя суровость: — Так положено по закону.
— Да, конечно, — подтвердил Хуан. — Я был близкий друг Марии Розы, вам это известно. Черную весть вы нам принесли.
И они пошли все вместе, мужчины шагали рядом, Мария Консепсьон чуть позади, за Хуаном. Шли и молчали.
Острое пламя двух свечей в изголовье Марии Розы неровно колебалось, по темным, в пятнах, стенам прыгали тени. Казалось, все в этой тесной, душной комнате дышит угрозой. Настороженные лица свидетелей — лица старых друзей — казались чужими: так сосредоточенно смотрели их глаза. Складки розового ребосо, накинутого на покойную, все время меняли очертания, как будто то, что под ними лежало, шевелилось. Глаза Марии Консепсьон скользнули по телу в открытом крашеном гробу, от двух свечей в изголовье к торчащим ступням ног — недавно вымытым маленьким худым ступням сплошь в незаживших ранах, исколотых шипами, сбитых об острые камни. Потом ее взгляд вернулся к пламени свечей, к предостерегающим глазам Хуана, к жандармам, которые о чем-то переговаривались меж собой. Ее глаза отказывались ей повиноваться.
Содрогнувшись от напряжения, она заставила свой взгляд переместиться к лицу Марии Розы. И в тот же миг волнение в крови утихло: бояться было нечего. Это неподвижное лицо не мог оживить даже тревожный свет. Мария Роза умерла. Мария Консепсьон почувствовала, что напряжение из мышц мягко ушло, сердце стало биться ровно, без усилия. Она больше не чувствовала ненависти к этому несчастному существу, которое так отрешенно лежало в своем голубом гробу под нарядным шелковым ребосо. Рот с искривившимися уголками застыл в гримасе плача, лоб страдальчески сморщен. Мертвая плоть хранила облик своих последних страданий. Все для нее кончилось. Мария Роза съела слишком много меду, ей досталось слишком много любви. Сейчас она, конечно, в аду и до скончания века будет оплакивать там свои грехи и свою злую смерть.
Дребезжащий голос старухи Лупе зазвучал громче. Все утро она принимала роды у Марии Розы, пришлось немало потрудиться. Как только мальчик появился на свет, он срыгнул кровью, а это дурная примета. Она сразу поняла, что на дом падет несчастье. Ну а перед закатом она сидела во дворе за домом и растирала помидоры с перцем. Мать и новорожденный спали. Вдруг ей послышался странный шум в доме, невнятный, полузадушенный вскрик, словно кто-то заплакал во сне. Она ничуть не встревожилась — мало ли что может присниться? А потом застучало так быстро-быстро и глухо…
— Как будто кулаком били? — спросил ее жандарм.
— Ну уж нет, только не кулаком.
— Откуда ты знаешь?
— Э, друг, удары кулаком я ни с чем не спутаю, — парировала Лупе. — Тут было что-то другое.
Что именно — она затруднялась описать. А через минуту на дорожке захрустела галька под чьими-то ногами, тогда она сообразила, что в доме кто-то был и теперь убегает.
— Что же ты так долго ждала? Надо было сразу поглядеть.
— Стара я, да и кости у меня больные, — сказала Лупе. — Где мне бегать? Заковыляла я к кактусовой изгороди, потому что попасть к нам можно только с той стороны. Но на дороге никого не было, сеньор, никогошеньки. Три коровы брели, и с ними собака, и больше ни одной живой души. Вернулась в дом — там Мария Роза лежит вся истерзанная, грудь исколота ножом. Ну и зрелище, самому Святому Духу не выдержать! Глаза у нее…
— Про глаза не надо. Кто чаще всего бывал у нее до того, как она убежала? Были у нее враги, ты их знаешь?
Лицо Лупе съежилось, замкнулось. Высохшая кожа собралась в сетку мелких морщин. Она подняла на жандармов пустые равнодушные глаза.
— Старуха я. Вижу плохо. Ходить быстро не могу. Ни одного врага Марии Розы я не знаю. И никого не видела ни во дворе, ни на дороге.
— Не слышала даже, как кто-то идет по воде возле моста?
— Нет, сеньор, не слышала.
— Почему же тогда собаки дошли по следу до берега и там остановились?
— Это, друг, одному Богу ведомо. Я ведь ста…
— Да, да, знаем. Как по-твоему, чьи это были шаги?
— Это были шаги злого духа! — торжественно возгласила она тоном вещуньи, и все вздрогнули. Индейцы в волнении зашевелились, глядя то на покойницу, то на Лупе. Они не удивились бы, яви она им сейчас этого самого злого духа.
Жандарм начал терять терпение.
— Да нет, несчастная, я не о том, — тяжелые они были или легкие? Мужчина шел или женщина? Босиком или в башмаках?
Беглый взгляд в сторону свидетелей убедил Лупе, что они ждут, затаив дыхание. Все сейчас зависело от нее, и она наслаждалась этой опасной игрой. Она одним словом могла погубить эту гордячку Марию Консепсьон, но еще приятнее было одурачить нахалов жандармов, которые суют нос в дела честных людей. И она снова возвысила голос. Она никогда не станет рассказывать о том, чего не видела, упаси ее Бог! Никто не имеет права обижать старуху только потому, что колени у нее не гнутся и она не может бегать, даже когда надо догнать убийцу. Что до шагов, то кто угадает, мужчина идет или женщина, босиком или в башмаках, человек или дьявол? Слыхана ли такая глупость!
— Я, сеньоры жандармы, ушами видеть не умею, — с важностью заключила она, — но клянусь спасением души: это шел злой дух!
— Дура! — в бешенстве завизжал жандарм. — Уберите ее, эй, вы! Теперь ты, Хуан Виллегас. Скажи мне…
Хуан терпеливо повторил свой рассказ несколько раз. Сегодня он вернулся к жене. Она, как обычно, собиралась на базар. Он помог ей связать кур. Вернулась она к вечеру, они поболтали о том о сем, и она стала стряпать, потом сели ужинать — все честь по чести. Тут пришли жандармы и сказали, что Мария Роза убита, вот и все. Да, Мария Роза убегала с ним, но жена не таила на него за это злобу, ни на него, ни на Марию Розу. Жена его не мстительная женщина, все это знают.
Мария Консепсьон слышала свой голос, который без запинки отвечал на все вопросы. Да, сначала она очень горевала, что муж ее оставил, но потом успокоилась. Так уж, видно, мужчины устроены. Она венчалась с мужем в церкви и знает свои права. И в конце концов муж к ней вернулся. Она пошла на базар. Но вернулась пораньше, потому что теперь у нее есть муж и для него надо готовить еду. Вот и все.
Стали говорить другие. Один беззубый старик сказал: «Мы все считаем Марию Консепсьон достойной женщиной, а Марию Розу никто не уважал». Улыбающаяся мать с ребенком на руках, Анита, сказала: «Никто из нас не верит, что она убила, как же можно ее обвинять? Она так сильно страдала, потому что у нее ребенок умер, а вовсе не от измены мужа». Еще одна женщина сказала: «Мария Роза жила на отшибе, с нами не зналась. Может, кто-то пришел издалека и сделал это злое дело, откуда мы знаем?» А старая Соледад так прямо и заявила: «Когда я увидела на базаре Марию Консепсьон, я ей сказала: „Сегодня у тебя счастливый день, Мария Консепсьон, благослови тебя Господь!“» И она поглядела на Марию Консепсьон долгим понимающим взглядом и мудро усмехнулась.