Сны пришли той же ночью. Яркие, выписанные с болезненной чёткостью, они были не сновидениями, а вторжением. Она стояла в знакомой библиотеке, но сквозь стены прорастали ветви чёрных, голых деревьев, а из-под пола сочился туман. Посреди зала, спиной к ней, стояла девушка в старинном платье цвета увядшей листвы. Она что-то шептала, но Алёна слышала не её, а другой голос - низкий, бархатный, настойчивый. Мужской голос. Он читал что-то на непонятном, гортанном языке, и слова обжигали сознание, как раскалённые угли, оставляя после пробуждения лишь смутное чувство ужаса и горьковатый привкус полыни на языке. Утром, умываясь ледяной водой из умывальника, она заметила на кончиках пальцев тёмные, фиолетовые разводы. Чернила. Она с недоумением разглядывала пятна. Ручкой она писала, но это была обычная шариковая ручка. Эти же пятна были фиолетовыми почти что черными, и пахли… пахли так же, как воздух в подвале - пылью, железом и чем-то ещё, терпким и древним.
Спустившись в библиотеку, она взяла пачку формуляров, чтобы привести их в порядок. И замерла. На чистой, разлинованной стороне одного из них, рядом с фамилией «Иванова», был начертан странный знак - спираль, заключённая в треугольник, с глазом в центре. Линии были неровными, дрожащими, будто их выводили в полной темноте или в состоянии транса. Чернила - те самые, фиолетово-чёрные. Ледяная полоса пробежала по спине. Она лихорадочно перебрала остальные листки. Ещё один символ, на этот раз похожий на переплетённых змей, красовался на обороте сданной кем-то книги. Она не помнила, чтобы рисовала это. Не помнила…
Её собственное отражение в тёмном окне вечерами казалось ей чужим. Тени под глазами углубились, взгляд стал отсутствующим, устремлённым куда-то внутрь, будто она постоянно прислушивалась к тихому голосу, звучащему в самой глубине сознания. Она ловила себя на том, что раздражается по пустякам: на скрип половицы, который прежде казался милой особенностью старого дома, а теперь резал слух, словно чья-то насмешка; на слишком громкий щебет птиц за окном, нарушавший важную, сосредоточенную тишину; на простодушные вопросы тёти Люды о том, «вкусная ли была сметана» и «не замёрзла ли ночью». Эти проявления заботы стали казаться ей невыносимо банальными, грубым вторжением в её хрупкий, наполненный тайнами мир. Её тянуло к одиночеству, как больного лихорадкой тянет к постели. Мысли о городе, о бывшей жизни, о друзьях, которые, наверное, пытались её найти, вызывали лишь смутную досаду и чувство глубокого, непреодолимого отчуждения. Телефон, её последняя связь с прежней жизнью, чаще лежал разряженным в стороне. Зачем? Там, в том мире, не было ничего важного. Ничего настоящего.
А настоящее было здесь. Оно дышало со страниц книг из подвала, шепталось в скрипе половиц, смотрело на неё с портретов незнакомых людей в старинных рамках. Прежняя Алёна, городская, рациональная, немного наивная, казалась ей теперь призраком, бледной и неинтересной девочкой. А новая, настоящая, рождалась здесь, в этом доме, впитывая его пыль и его тайны. Она чувствовала себя посвящённой в нечто великое и страшное, и это знание наполняло её странной, тёмной гордостью. Одиночество больше не пугало - оно возвышало. Оно отделяло её от «них», от всех этих Люд и Николаев Петровичей, которые жили на поверхности, ничего не подозревая о тайнах, что были у них прямо под носом. И она, Алёна, была единственной, кто сумел заглянуть в эти тайны. Единственной, кого они звали.
Тяга в подвал стала физической, навязчивой, как жажда или голод. Это было уже не просто любопытство, а глубинная, почти инстинктивная потребность. В течение дня,
занимаясь библиотечными делами, она ловила себя на том, что её мысли непрерывно возвращаются к двери за шкафом. Она могла бесцельно бродить между стеллажами в основной библиотеке, но её ноги неумолимо несли её к той самой стене. Она прикасалась к холодной двери, не открывая её, просто слушая гулкую, густую тишину за деревом. Иногда ей казалось, что в ответ она чувствует едва уловимое движение - словно кто-то большой и могучий по ту сторону двери тоже замер, прислушиваясь к её дыханию. И тогда она не выдерживала. Спускалась вниз без всякой цели, без плана. Просто постоять несколько минут в этом густом, насыщенном прошлым воздухе, который