– Я сама тамбовская. В поликлинике этой 20 лет работаю. Сын вырос, 11 классов закончил – а куда теперь?
– В Киев?
– Ой, да не смешите.
– В Россию?
– А деньги? Кому мы там нужны без денег?
– Вам ведь зарплату не платят с 20 мая?
– А что делать. Все равно работаю. А я такая. Я всегда была такая. Уперлась, как теля́.
Растерянность, апатия, покорность – вот на чем держится донецкая власть. Впрочем, только ли донецкая.
Любимое занятие местных мужчин – сидеть на скамейке и ждать, что же будет. Результаты блиц-опроса предсказуемы:
– Тимошенко?
– Косу заплести – ума не надо.
– Стрелков?
– Отпустил усишки и думает, что генерал.
– Порошенко?
– Вафли лепить – не страной управлять.
– Кернес?
– В жопу ранили – и уже герой.
– Добкин?
– Хороший человек. Только бандит.
Национальный характер – выдумка, но на Украине так много стихийных анархистов, что это, кажется, и правда в здешнем характере. Веселое недоверие к власти пленяло на Майдане – пленяет и здесь, на войне. ДНР не доверяют, но Киев вызывает эмоции посильней: страх или ненависть.
Киев проиграл информационную войну. Кто может, смотрит «Россию-24», предпочитая московскую полуправду киевскому молчанию. Пропаганда порождает фольклор: вон на той горе, слышь, снайперша из Латвии сидит. А олимпийская чемпионка Пидгрушная, тоже снайперша, чтоб ее черти взяли, прям по детям палит, невзирая на Пасху. А слышали, на подступах дивизия израильтян? Совсем как люди, только жиды. Слышали? Слышали?
У ДНР есть свое радио – крутят Вику Цыганову и прочий блатняк, что-то про казачество и славянское единство. Между песен – объявления: детские лагеря под Орлом, автобусы до Ростова, сбор крови раненым бойцам.
В Донецк я вернулся засветло. В гостиницу с чистыми простынями, где никто не кричит, никому не угрожают, где ленивый взгляд не блестит из-под балаклавы. На этаже – 20 номеров, но постоялец был один: я. И я планировал выпить. В меня весь день тыкали деревом и металлом – имею я право на несколько текил?
– А бар почти уже закрыт. И те, напротив, тоже закрылись. Время, сами понимаете, какое.
Тут не говорят «война». Любят эвфемизмы: «время», «дела», «ситуация».
– Мы в такой ситуации до десяти работаем.
– А завтра?
– А вы знаете, что будет завтра? Я вот не знаю.
Я взял вина. Нормального, крымского. Завтра было свежо: прошла гроза. В пяти километрах северней, под Авдеевкой, шли бои. Но я не услышал. Все и так грохотало.
Путешествие на войну. Часть 2: Донецк
– Я Ника. Целиком – Никанора. Вероникой не называйте – бесит.
Росту в ней полтора метра. У нее широкие пятнистые штаны и тапочки на босу ногу. За поясом пистолет. Бесить ее не хочется.
– Я военный человек. В милиции работала. Семья погибла в Карабахе, я еще была девчонка. Это моя вторая война.
Донецкая агломерация огромна: 50 километров в поперечнике. Если просто гулять по бульварам, слушать мирный звон трамваев, нюхать цветущий чертополох, то можно и не заметить, что рядом скачет по баррикадам такая вот Ника, а такой вот Петя сторожит мешки с песком – главный элемент фортификации – и не дает сделать фото.
– Ты со мной не договаривайся. Ты с тем парнем договорись, шо сверху смотрит на тебя в окуляр.
В Донецке шанс поймать пулю невысок, но возле захваченных зданий повышается. Новая власть пришла на место старой: в администрацию, прокуратуру, милицию и страшную серую коробку на улице Щорса. Раньше здесь было КГБ, потом Служба безопасности, теперь – мобилизационный пункт Донецкой народной республики.
– Я сюда ехал через Киев. Дал проводнице 200 гривен, чтобы спрятала, пока проходим пост правосеков. Проверяют они плохо, боятся. Проводницкую даже не посмотрели. Хоть гранатометы туда грузи. Я тут месяц, но уже много видел. И даже побывал в подвале. Подозрение в шпионаже! Рассказать? Пошел я с девушкой. Говор у меня не местный. Ехали с таксистом, он говорит: возьму автомат, пойду этих стрелять! А я ему сказал то, что вы мне сказали.
– Что?
– Что среди этих тоже есть люди. Что нужно смотреть и думать. А девушка была из нашего подразделения. Перепугалась и вызвала группу быстрого реагирования. Сидим в кафе, вбегают наши, ложат на пол. Сутки провел в подвале, но не били, быстро разобрались. Заходит наш комроты: ну что, говорит, еб…рь-террорист, как дела?
Мой собеседник – немец. Гражданин Германии, точнее. Красивому Коле 20, он увлекается компами и фотошопом, но в экономическом училище пытался закрутить роман с училкой – молоденькая! – и его выперли. А тут как раз Павел Губарев записал очередное обращение. И Коля поехал спасать Новороссию. Его позывной – Штирлиц. Он не говорит «майдауны» или «хунта». Он говорит – «эти».