«Юлька отбрасывает в сторону тряпье, которое служит ей одеялом. При неверном, полосатом свете ночника я вижу Юлькины ноги. Конечно, это ноги. На них пальцы с ногтями, подошвы, все как у людей, и все-таки – ах, что это за ноги! Никогда я таких не видела. Худые, тонкие, как макароны, на щиколотках круглые опухоли, как браслеты, а коленки выпячены вперед и в стороны, словно вывихнуты. Я невольно подбираю ближе к себе мои собственные ноги. Как-то неловко, что они здоровые, могут бегать…»
Это про лучшую подругу Сашеньки. Однажды больная рахитом Юлька все же выходит из своего подземелья, подставляя больные ноги солнцу. В книге не сказано, где это происходит. Известно лишь, что там «юркая извилистая речка Вилейка огибает сад, делая около него петлю, перед тем как впасть в реку Вилию». Я нашел это место. Это парк Sereikiškių. Я сижу у излучины реки, давно изменившей имя, и радуюсь, как ребенок. И еще я гляжу на чисто литовскую достопримечательность – цветные точки в небе – я вспоминаю, как в этом городе поднялся в воздух самый-самый первый воздушный шар.
«Возвещенный афишами полет Древницкого перебудоражил весь город! Кто может, покупает билет в Ботанический сад, чтобы видеть самый взлет воздушного шара с воздухоплавателем. У кого нет денег на билет, те карабкаются на деревья, на балконы, на крыши домов, на колокольни церквей и костелов. Мы идем в Ботанический сад всей семьей – и мама, и Поль, и Анна Борисовна, и я. Даже папе неожиданно повезло: его никуда не вызвали к больному, и он идет с нами. В Ботаническом саду, на большом кругу, где зимой устраивается каток, разожжен гигантский костер. Над костром тихо покачивается громадный матерчатый шар: он медленно наполняется нагретым воздухом, как спеющая ягода наливается соками…».
Людей книги – сообщество в Живом Журнале – придумал журналист Юрий Васильев. Но эта масонская ложа, этот монашеский орден существовал задолго до ЖЖ. Когда-то «Дорога уходит в даль» была популярней, чем «50 оттенков серого». Бабушка читала ее маме. Мама мне. Я прочитаю ее своим детям. Культ Книги был настоящий, народный, без официальной поддержки и массовых переизданий. Служители культа узнавали и узнают друг друга по забавным фразочкам, по мемам. Пароль: «бедная Андалузия была несчастная страдалица». Отзыв: «пецарь рычального образа». Вам это чушью покажется, если не читали. Но те, кто бродит по Старому городу с растрепанной книгой в руках, обязательно рассмеются. Это же детская книга. Там много смешного.
«После этого несчастная страдалица Андалузия уже больше никогда, никогда не выходила замуж…» Все, – говорит Маня, дочитав «Страдалицу Андалузию». Тут из соседней комнаты раздается голос папы. Он, оказывается, лежал на диване и слушал все, что мы читали.
– Девочки! – говорит папа. – Я тут нечаянно услышал эти два произведения. По-моему, это бред. И знаете, что самое плохое? Это печальный бред!»
Много смешного в Книге и страшного много. А что делать. Российская империя. Нищета. Неравенство. Антисемитизм. Зверства полиции. Сашенька Яновская взрослеет, и вместе с ней рождается и взрослеет двадцатый век.
«Одни говорят, что на Анктоколе, другие – что на Большой Погулянке, – но все слухи сходятся на одном: на одной из улиц забастовщикам удалось сбиться в колонну. Они двинулись рядами по улице, подняли маленькое красное знамя и запели запрещенную правительством революционную песню. Тут на них налетели казаки. Наезжая конями на людей, казаки смяли шествие рабочих и пустили в ход нагайки. Песня оборвалась, красное знамя исчезло».
Снова идет бесконечный литовский дождь, темное что-то течет по асфальту, а я представляю брусчатку, и раненых людей на ней, и девочку, которая видела все это своими глазами.
«– Три аршина – это ведь маленький дом?
– Н-небольшой… – признает папа.
– Как же мы все там поместимся?
– Нет… – неохотно роняет папа. – Я там буду один. Без вас.
– А мы?
– Вы будете приходить ко мне в гости… Вот ты придешь к этому домику и скажешь тихонько – можно даже не вслух, а мысленно: «Папа, это я, твоя дочка… Пуговица… Я живу честно, никого не обижаю, работаю, хорошие люди меня уважают…» И все. Подумаешь так – и пойдешь себе…»
Это они у Ратуши разговаривают. В конце XIX века там был театр, а место называлось Театральным сквером. К западу от него лежал еврейский квартал. Потом там сделали гетто.
«Папа мой, папа!.. Через пятьдесят лет после этого вечера, когда мы с тобой «кутили», тебя, 85-летнего старика, расстреляли фашисты, занявшие наш город. Ты не получил даже того трехаршинного домика, который тебе сулила Юзефа, и я не знаю, где тебя схоронили. Мне некуда прийти сказать тебе, что я живу честно, никого не обижаю, что я тружусь и хорошие люди меня уважают… Я говорю тебе это – здесь».