Аттила не был стратегом. Он не представлял себе земли, которые собирался завоевать. Их красота, плодородие или, напротив, скудость были для него почти нематериальны. Но он знал, что такое страх, и жаждал катастрофы, но такой катастрофы, которой станет падение Аэция. Пусть на каждого убитого римского воина придутся два, а то и три дезертира, которые посеют панику, подобную чуме. Пусть с каждым новым рассказом очевидцев его всадники станут казаться ещё уродливее, их цель — ещё опаснее, их вонь — ещё омерзительнее, а их жадность — ещё ненасытнее. Врагов нужно сначала запугать. Конечно, его орда огромна, но в сравнении с многими миллионами римлян она ничтожно мала. Её сила в том, что армию гуннов считают непобедимой. Они никогда не проигрывали сражений, не проигрывали оттого, что никто не верил, будто они могут проиграть.
Он не знал, что Аэций начал перехватывать по пути десятки тысяч беженцев. Римский генерал как будто ловил их в сети, вербовал мужчин в свою армию и посылал женщин и детей на помощь крестьянам.
Аттила вовсе не собирался вступать в бой с Аэцием, если бы его не вынуждала необходимость: римлянин был слишком хорошим солдатом. Но если им придётся сойтись в сражении, он выберет момент, когда Аэций останется почти один, его союзники перессорятся между собой, его города будут пылать в огне, бездомные похитят запасы его продовольствия, легионеры ослабеют и утратят боевой дух, император начнёт колебаться, а военачальники изменят ему. Аттила никогда не проигрывал битвы ещё и потому, что никогда не воевал честно, по правилам. Неожиданность, обман, предательство, количественное превосходство, страх и уловки позволяли ему побеждать в любой схватке, в любом поединке — начиная от убийства родного брата и кончая разграблением и уничтожением восточных провинций. Только потеря старого меча втайне тревожила его. Он знал, что это был всего лишь талисман с хитро сочинённой им самим историей, но приближённые Аттилы поверили в его магическую силу. Ведь лидерство основано на вере. Никто не говорил об исчезновении меча, однако оно посеяло семя страха.
Победы должны возместить утрату символа. Варвар привёл свою свиту из полководцев и гонцов на травянистый склон, спускавшийся к придунайской равнине. Войска выстроились длинными колоннами, и атакующие силы растянулись до линии горизонта. Всадники отдыхали на крепких низкорослых лошадях, жевавших траву. Но Аттила никогда не расслаблялся. Он понимал: стоит ему расслабиться, как эти шакалы восстанут против него. Его полководцев можно было держать в узде только за счёт награбленной добычи, этих трофеев, развращавших гуннскую знать. Чем больше они брали, тем больше им хотелось взять, а чем больше им хотелось взять, тем сильнее они делались похожими на римлян. Аттила не знал, как решить эту дилемму, и не видел иного пути, кроме всеобщего разрушения. Он считал, что выжженная земля станет спасением для гуннов.
Он жаждал пустоты.
Он сожжёт Илану на костре, как только ему вернут меч.
Это закон вселенной, и этот цикл никогда не сможет завершиться.
Илана стала экспонатом диковинного зоопарка Аттилы. Она сопровождала армию вместе с жёнами гуннского короля и девушками-рабынями. Но ехала не в уютной повозке с коврами и мягким балдахином. Теперь её домом была клетка на колёсах с деревянными шестами и сетчатой крышей, открытой для дождя и солнца. Эту клетку включили в состав из дюжин повозок, где рядом с Иланой ехали медведи на цепях, лев, найденный на римской вилле, мечущийся волк, три пленных римских генерала, втиснутых ещё в одну железную клетку, и любимые животные Аттилы — визжащие барсуки. Прежде такие повозки с клетками использовались как загоны для рабов и заключённых, но всех римских рабов заставили служить в огромной армии Аттилы, а освобождавшихся преступников просто казнили. Вот Аттила и решил загрузить свой «транспорт» диковинками, в том числе женщиной, пытавшейся его сжечь. Её по не выясненным до конца причинам согласились оставить в живых.
Однако временная милость обернулась настоящей пыткой. Жизнь Планы свелась к животному существованию взаперти, в тесной клетке, и она уныло сидела в трясущейся повозке среди огромной пыльной армии, над отрядами которой кружились мухи. Её одежда стала грязной, она ни на минуту не могла уединиться и чувствовала себя бесконечно униженной. Днём ей было жарко, а по ночам — холодно. Ей давали лишь несколько глотков воды, а о ванне или простом умывании не стоило даже говорить. За Иланой надзирала Гуэрнна и с удовольствием насмехалась над римлянкой, держась от неё на расстоянии.