Теодорих подозвал меня, я прошёл за перегородку и встал с ним рядом, чтобы мы могли спокойно разговаривать, не опасаясь быть подслушанными. Я поклонился, стараясь вспомнить манеры своего наставника в дипломатии, Максимина, и изумляясь, куда привела меня моя долгая одиссея.
— Я передаю вам привет от вашего друга и союзника Флавия Аэция, король Теодорих. Мир сотрясают великие события, и мы нуждаемся в великих деяниях.
— Генерал Аэций уже сотни раз за эту зиму передавал мне свои приветы и поздравления во всевозможных посланиях, — отозвался варвар голосом истинного скептика. — Приветы всегда поступают с новостями, а новости — с просьбами. — Он повернулся к своему писцу. — Не так ли, Хаган?
— Римлянин хочет, чтобы мы сражались в его битве, — проговорил писец. — То есть чтобы мы сражались для него.
— Не для него, а вместе с ним, — поправил его я. — Аттила движется на Запад, и если мы не объединимся, то все пропадём по отдельности, испуганные и одинокие.
— Я уже слышал эти речи от Аэция, — заявил король. — Он умеет нагонять страх на других. Большой мастер запугивать. Всегда обнаруживается какая-нибудь страшная опасность, требующая от нас, чтобы мы помогали Риму и проливали нашу кровь за империю. И даже когда он умоляет нас о помощи, то не сообщает, сколько легионов станет сражаться или какие другие племена присоединятся к нему. Аэций не может объяснить, почему Аттила должен быть моим врагом. Я не ссорился с гуннами.
Мне было трудно ему возразить.
— Мир меняется, господин.
Я рассказал обо всём, что уже знал Теодорих: о просьбе Гонории, о новом императоре Маркиане на востоке и о требованиях франкского принца Клоды на севере. Он раздражённо выслушал меня.
— Есть ещё одна проблема, и она связана с греческим лекарем Евдоксием, — попытался дополнить я.
— С кем?
Король с любопытством повернулся к Хагану.
— По-моему, он упоминает человека, поднявшего восстание багаудов на севере, — пояснил писец. — Умника, который повёл за собой всякий сброд.
— Но Аэций подавил этот бунт несколько лет назад, — прибавил я.
— Да, теперь я вспомнил этого грека. Ну и что с ним? — спросил Теодорих.
— Он сбежал к Аттиле.
— И что же?
— Он убедил Аттилу отправить его послом в Карфаген, к Гейзериху. И когда Евдоксий вернулся от вандалов, гунны решили двинуться на запад.
При этих словах что-то шевельнулось в тени, как будто вздрогнув от изумления. Мне показалось, что это была человеческая фигура, укутанная с головы до ног. Кто-то подслушивал нас, стоя в нише. Кто это был?
— Гейзерих? — Глаза Теодориха сузились, как только я упомянул о короле вандалов. — Почему Аттила ведёт переговоры с вандалами?
— Неизбежно возникает другой вопрос: почему вандалы ведут переговоры с гуннами?
Наконец-то я задел Теодориха за живое. Аттила находился далеко, римский император Валентиниан был бессилен, но Гейзериха и его надменных вандалов вестготы по-настоящему опасались. Это могущественное племя германского происхождения, как и они сами, ныне обосновалось в Африке и, несомненно, стремилось завоевать Аквитанию. Я увидел, что новость произвела на короля сильное впечатление, и вспомнил слухи о том, что вандалы больно обидели вестготов, отвергнув и искалечив дочь Теодориха.
— Гейзерих отправляется в поход вместе с гуннами? — спросил он.
— Возможно. Нам неизвестно. Мы только знаем, что ждать и ничего не делать — глупо.