— Кадисени принесут десять тысяч луков королю гуннов! — выкрикнул глава этого клана Агус. — Десять тысяч луков и десять тысяч наших коней, на которых мы домчимся от самого Рима в кишки и чрево Гадеса!
Толпа развеселилась, почти обезумев от пьянства и похотливого гула крови. Да и неудивительно: гунны умели только завоёвывать чужие земли и без устали странствовать по континенту.
— Готовы ли скиры скакать вместе с Аттилой? — воскликнул король.
— Скиры принесут двенадцать тысяч мечей, когда весной растает снег, — пообещал Массагет, вождь этого племени. — И эти двенадцать тысяч мечей первыми пробьют стену щитов, чтобы гунны последовали за нами!
Гости проводили его хвастливую речь криками и стуком тяжёлых подошв. Полководцы, расталкивая друг друга, бросились к Аттиле.
— А барселты готовы скакать вместе с Аттилой?
В образовавшейся толчее вновь раздались шумные возгласы. Я начал пробираться назад, объяснив, что должен принести побольше еды. Аттила предоставил нам с Иланой необходимое время.
Покинув ярко освещённую равнину, Плана сначала несколько раз споткнулась в темноте, но вскоре её глаза привыкли к тусклой мгле. Дальний свет костров отбрасывал на землю мерцающие красноватые полосы. Когда она приблизилась к Тисе, окраины лагеря показались ей пустыми. Ей лишь пару раз встретились гунны, которые несли пирующим очередной бурдюк с мёдом или хватали за попку свою девушку. Никто не обратил на неё внимания. Теперь ей предстояло доверить свою жизнь и будущее этому молодому римлянину и его другу-карлику! Так было нужно, а точнее, необходимо. Хотя Ионас и его соратники не сумели выкупить её, как она надеялась, он, во всяком случае, был молод, силён и мог бы помочь ей убежать в империю. Он даже признался ей в любви. Неужели мужчины так легко влюбляются? А любит ли его она? Наверное, если и любит, то совсем по-иному, не так, как своего жениха, дорогого Тасио, убитого стрелой при осаде Аксиополя. Она по-девичьи мечтала выйти за него замуж, и ей смутно представлялось счастливое будущее, дом, дети и его нежная страсть. Сейчас это всё кануло в далёкое прошлое, словно происходило тысячу лет назад. Она с трудом могла вспомнить, как выглядел Тасио, и её это втайне смущало. Она стала практичнее, во многом разочаровалась, по-своему отчаялась и теперь относилась к людям не без доли цинизма. Ионас из Константинополя действительно был удобным союзником. И всё же когда он поцеловал её с нескрываемой страстью, её сердце дрогнуло, хотя она и не осмелилась в этом признаться. Но зачем думать об этом, пока они ещё в лагере гуннов? Какая глупость! Но если им удастся скрыться вместе, попытается ли он вновь прижать её к своей груди и крепко поцеловать? И как она отреагирует, если он это сделает?
Плана на мгновение забылась, погрузившись в свои девичьи размышления, и, опомнившись, застыла на месте, поскольку ей почудилось, будто она налетела на стену, и её охватил страх. Но нет, стена расступилась и заржала. Очевидно, она совсем сошла с ума, если чуть не столкнулась со скачущей лошадью. Сидевший в седле гунн пьяно качнулся, наклонился и с усмешкой проговорил:
— Какая красавица пришла меня встретить на пути домой! — Его голос был ей знаком. — Ты ждала меня, Плана?
Её сердце ушло в пятки. Что же это за чудовищный поворот судьбы? Скилла!
— Что ты здесь делаешь? — чуть слышно спросила она. Плана была уверена, что он отправился в Константинополь сопровождать униженное римское посольство.
Он нагнулся ещё ниже, и бурдюк с кумысом соскользнул с его плеча. Да и сам Скилла едва не свалился с лошади.
— По-видимому, ищу тебя. И вот нашёл, — ответил он. — Ну и возвращение! Сперва я заметил, что вся равнина в праздничных кострах. Затем дозорный отдал мне этот чёртов кумыс. Им нельзя больше пить, а не то они прозевают проезжих и их за это распнут на крестах. А после я поехал по берегу реки, чтобы мой усталый конь поскорее добрался до лагеря. Значит, ты побежала мне навстречу?
— Это страва в честь греческого лазутчика Евдоксия, и ты тут ни при чём. — Плана лихорадочно обдумывала дальнейшие шаги. — Меня послали принести гостям побольше камона.
— А я-то решил, что ты пошла меня встречать, — с пьяным упорством повторил он. — Знаешь, я думал о тебе всю эту тысячу миль пути. Только о тебе и ни о ком более.