— Возможно, Аттила безумен, но всё же не так глуп, чтобы выступить в поход на Запад, когда Маркиан угрожает ему на Востоке...
— Подожди, я ещё не всё рассказал. Ты видел франкского принца Клоду?
— Издалека, на приёме и на пиру, как очередного посланца варваров. Я же был рабом у Керки, если помнишь.
— Он не просто посланец. Франки спорили, кто станет править, и трон захватил брат Клоды, Ант. Клода просит Аттилу вернуть ему власть.
Я сел. От масштаба одновременно развернувшихся событий у меня закружилась голова. Максимин советовал мне ждать, полагая, что время и терпение часто решают проблемы в отношениях разных стран. Но теперь ожидание, похоже, лишь усложняло и запутывало их.
— Пророчество, — пробормотал я.
— Какое?
— Максимин однажды сказал мне: двенадцать хищных птиц, приснившихся Ромулу, означали, что Рим падёт через двенадцать веков. И до его конца осталось меньше трёх лет. Я уж не упоминаю о проповедях, а ведь священники думают, будто гунны и есть сбывшееся библейское пророчество. Гог и Магог, полчища Сатаны или нечто подобное.
— Ты понимаешь больше, чем я предполагал, молодой человек! — радостно воскликнул карлик. — И правда, судя по всем признакам, конец близок! Но теперь бояться должен Запад, а не Восток. Сам Эдеко признался мне, как поразили его тройные стены Константинополя, и он стал прикидывать, сумеют ли гунны пробиться внутрь города. Да и Аттиле не мешало бы подумать о западных королевствах. Они могут дать отпор гуннам, и с такими врагами трудно справиться. А вдруг германские племена объединятся с римлянами и не позволят Аттиле их покорить? Пока что ничего подобного не случалось. Но у Аттилы меч Марса. Он считает его знаком своей грядущей власти над миром. Однако кто знает, надолго ли он сохранит этот меч и эту власть...
— Нам не на что надеяться. До сих пор он всегда побеждал. Ни одного поражения.
— Только бы успеть предупредить Аэция. Тогда нашествие гуннов можно будет остановить, мой юный римский друг. А Запад соберётся с силами и выступит против Аттилы.
— Но кому удастся это сделать?
Зерко улыбнулся мне, совсем как сирийский торговец коврами.
— Тебе. У Иланы есть план.
За свою короткую жизнь я совершил уже два по-настоящему глупых поступка. Во-первых, наивно согласился стать посольским писцом и переводчиком, отправившись ко двору Аттилы. Во-вторых, столь же наивно согласился с отчаянным планом Иланы и Зерко не просто бежать из Хунугури, но и взять в свои руки историю, предопределив ход её событий.
Лишь надежда на близость с Иланой, на наш будущий союз заставила меня рискнуть. Наша дилемма была ясна. Я не собирался состязаться в солдатских доблестях со Скиллой, сражаясь в армии Аттилы и отвоёвывая для себя Илану, или же вновь устраивать с ним поединок. Однако возможность побега во время стравы оказалась упущена, а иного шанса могло и не представиться... если только мы не создадим его сами. Конечно, Плана была во многом виновата или растерялась, и всё же я вовсе не желал оставлять её во владениях Аттилы. Именно у неё родился восхитительно безрассудный план, до того безумный, что Зерко сразу назвал его гениальным. Он сказал, что для его успеха необходим лишь я. Рассчитывать на его успех не приходилось, но рабское положение и незажившие раны побуждали меня действовать. Я опасался, что Аттила вспомнит своё обещание и меня ждёт мучительная смерть. Естественно, мне не терпелось убежать из лагеря — я слишком долго протомился в этом чистилище, но в нём мы встретились с Иланой, и меня поглотила страсть к такой же гордой и бесправной узнице, такой же римлянке, как я сам. Это и оказалось определяющим, хотя я мечтал и о её гибком теле. Оно постоянно возникало перед моим мысленным взором. Что такое любовь? Настоящее сумасшествие, готовность бросить вызов любым опасностям, пусть даже иллюзорным. И чем так привлекла меня Илана? Почему я ни на минуту не мог о ней забыть? Мы виделись украдкой, обменивались парой фраз, мы почти ничего не знали друг о друге. Однако она притягивала меня к себе как магнит, и чувства к далёкой Оливии казались теперь по-детски наивными. Ради Иланы я был готов убить кого угодно.
Она предложила мне тайком пробраться на кухню в покоях Аттилы, а Юлия придумала, как это можно сделать. Меня принесут туда в глиняной амфоре, где хранилось награбленное вино.
— Вспомни, как Клеопатру принесли к Цезарю завёрнутой в ковёр. Вот и с тобой поступят таким же образом, — рассудила она.