— Извини, Меньшута. Мне спросонья почудилось...
— Ничего, бывает... — Девушка стояла румяная, как осеннее наливное яблочко.
— Ты красивая, — восхищённо произнёс Милонег и спустил ноги на пол. — Хочешь мне помочь?
— Всё, что скажешь, Савве.
— Я черкну пару строк. Передай отцу.
— Будет сделано.
Милонег написал на куске бересты:
«Отче мой! Лют не дал увидеться. Я здоров. Буду возвращаться к Святославу на юг через десять дней. Жди меня у истоков Ирпени. Любящий тебя сын».
Пряча бересту на груди, девушка спросила:
— А для Настеньки?
— Ничего не надо, — юноша нахмурился. — И держи язык за зубами, ясно?
— Ясно, Савве.
— Ну, прощай, — он поцеловал её в щёку и взмахнул рукой: — Да спаси Бог тебя за твою доброту!.. — и, пришпорив коня, поскакал на север.
Хлынул дождь, промочив всадника до нитки. Конские копыта вязли в непролазной грязи. Ветер налетал как ошпаренный, сёк водой лицо, шапку норовил унести. День уже клонился к закату, а несчастный путник лишь подъехал к Здвижи. Дождь и ветер немного стихли, и купание было не таким отвратительным. А на мост, перекинутый через Иршу к Малину; въехал уже в темноте кромешной. Постучал в ворота, кликнул стражу. Та сначала обругала его: мол, ступай, откуда пришёл, время позднее, никого не впускаем. Но угрозы о гневе Святослава, Жеривола и всех богов возымели действие. Лязгнули засовы. Савва проехал в город. Переночевав, отправился дальше — в Овруч.
Князь Олег встретил его с приятным удивлением:
— Здравствуй, дядечка! На себя не похож: грязный, мокрый... Не стряслось ли что?
— И тебя не узнать, племянничек, — возмужал, подрос. Голову бреешь по-святославовски. И серьга такая же — ну, дела!..
Сын действительно превратился в копию отца: отпустил оселедец и усы, был в простой рубашке, вышитой у ворота, золотую серьгу в ухо вдел. Но глаза, очертания губ, небольшая горбинка на носу выдавали в нём жериволовскую породу. Милонег даже подивился: вроде Святослав перед ним, только молодой, а вглядишься пристальней — точная Красава, этот жест — средний палец и большой, сжатые в кольцо, — ей принадлежал. Чудеса, да и только!
— ...Да, стряслось, — согласился Савва. — Дай, во что одеться. Сядем — расскажу.
Вскоре они сидели в тёплой клети, пили жаркий сбитень и вели беседу. Князь Олег, озабоченный новостями, щипал задумчиво ус. Вопрошал вполголоса:
— Как же быть? Как быть? Если сам поеду или дам дружинников — Лют захватит Овруч. Он и так без зазрения совести рыщет в моих лесах. Что ни лето — новая охота. А Путята раз его поймал — так затеял бой и прирезал двух моих людей. Подбивает брата взять меня в полон и затем убить.
— Но отец ваш не вырвется без вашей поддержки. В Новгород скакать далеко, десять дней, может быть, и более. Претич стар, и пока войско соберёт, на ладьи погрузит — снег уже пойдёт. Не успеем вовремя.
— От моей тыщи-полторы всё равно будет мало проку. Это капля в море. Вот еду я могу отправить с обозом...
Милонег сказал:
— Плюнь на Овруч, леший забери! Разве в этом счастье? Как ты сможешь жить, коли будешь знать, что отцу не помог и поганые его загубили?
— А уйти из Овруча — чистое безумие, — отвечал Олег. — Вотчину сдадим и отцу не поможем, и погибнем сами.
Трещал огонь в печи. Розовые блики прыгали по стенам.
— Я и брат в этом не виновны, — убеждал дядю князь. — Весь поход на Балканы был Руси не нужен. Не подумал заранее, а теперь расхлёбывай.
— Он отец, Олеже!
— Он такой же, как и дедушка Игорь. Стал трясти древлян незаслуженно — те его и убили. Алчность не приводит к добру. Надо быть расчётливым, как в игре в затрикий.
— Иногда поступаешь вопреки рассудку. Например, если сильно любишь...
— Настоящий князь не имеет права поддаваться чувствам.
— Значит, нет?
— Я пошлю обоз.
— Ну смотри, племянник. Как бы не раскаяться...
Но Олег стоял на своём. Сборы провианта заняли неделю. За три дня до намеченного срока Милонег во главе обоза поскакал к истокам Ирпени.
Там он ждал отца. Жеривол приехал с возами на вторую ночь. Волхв похудел, и от этого его орлиный нос как бы выпятился вперёд. А копна волос, жёстких и седых, стала вроде жиже.
— Ты болеешь, отче? — обратился к нему наследник после поцелуев, объятий и разглядывания друг друга.
— Прихворнул недавно, — и кудесник покашлял. — Грызь была в суставах, пальцы не сгибались. Вылечился немного. Ну а ты, сыночек? Видный стал, могучий.
— А, — махнул рукой Милонег. — Еду умирать. Положение Святослава гибельное.
— Нет, не говори такие слова. Я однажды тебя уже потерял — больше не хочу. — Он погладил его ладонь. — Накануне отъезда я гадал. Бросил три дощечки — две легли белой стороной и одна только чёрной. Значит, будет трудно, но выживешь.