Вскоре жизнь во дворце подчинилась желаниям и взглядам Агнессы. Гордая гречанка завела всё по-своему: начиная от мебели и убранства комнат и кончая слугами (многих она выставила за дверь, а других набрала, выписала из Константинополя). Неуёмная энергия клокотала в ней: женщина следила за уроками Льва, за приготовлением блюд, за покупками на базаре и одеждой своих домашних. Не прошло и месяца, как Агнесса давала указания Калокиру — о политике в отношении местного населения, патриарху Дамиану — о сюжетах проповедей с амвона, евнуху Петру — о необходимости крепить дисциплину подчинённого ему войска. Калокир вначале внутренне смеялся, но потом стал прислушиваться к советам — многие из них оказались дельными. Лишь один вопрос вызвал в нём протест — относительно кормилицы Марии.
— Что здесь делает эта клуша? — как-то раз пришла к мужу благоверная. — Да ещё с выводком детей?
— Ты же знаешь: я остался жив только благодаря её помощи.
— Ну и что? Награди и вышли куда-нибудь. Я даю Марии три дня на сборы. В понедельник её не должно быть во дворце.
— Ну, к чему такие условия? Женщина она скромная, работящая. Хорошо готовит. Между прочим, дочка Софья у неё — от царя Петра.
— Знаю, слышала. Ну и что такого? Ведь не от тебя же. Или ты с Марией тоже предавался любовным утехам — вдалеке от родной семьи? Ты единственным способом можешь доказать мне свою незаинтересованность в этой бабе — выгнать её отсюда.
— Милая, ты жестока.
— А, пасуешь? Значит, что-то было?
— Ладно, ладно, — пробубнил Калокир. — Сделаю, как ты хочешь.
Он пришёл в комнату к кормилице и, стараясь не смотреть ей в глаза, начал говорить:
— Видишь ли, моя жена до крайности подозрительна и ревнива. Наша связь может быть раскрыта. Я в тревоге, Мария.
— Значит, мне покинуть дворец? — коротко спросила она.
— Видимо, придётся. — Оглянувшись на дверь, он достал из-за пазухи золотой браслет, весь усыпанный изумрудами, и сказал вполголоса: — На, держи скорей. Выгодно продашь — купишь дом и сад. А на те подарки, что дарил тебе раньше, ты, я думаю, проживёшь безбедно.
Мать Софии тихо загрустила. Перешла на «вы»:
— Благодарна вам, ваша светлость, за оказанную честь и дарованную милость...
— Ну, не надо, не надо, — приласкал женщину патрикий, — мы должны расстаться друзьями. — Он скользнул рукой по её груди — мягкой, пышной, закатил глаза и вздохнул со звуком: — О-о, Мария!.. Всё, прощай. Ты поселишься тут, в Иоаннополе?
— Нет, поеду, наверное, в Доростол. Там родня мужа — если что, помогут... Просьбу можно, ваша светлость?
— Да, пожалуйста, слушаю тебя.
— Разрешите Ивану оставаться привратником, а Андрею — конюхом. Лучшего места мне для них не найти. Я поеду в Доростол с девочками — Гликерьей и Софьей. Так спокойнее.
— Будь по-твоему. Я скажу Агнессе. Думаю, жена согласится.
У кормилицы чуть не сорвалось с языка острое словцо, но она сдержалась.
И хотя Агнесса закатила истерику, Калокир проявил неожиданную твёрдость, так что херсонеска волей-неволей уступила позиции.
Тут пришло известие о гибели Святослава. У наместника испортилось настроение: всё же он столько лет действовал бок о бок с князем, связывал надежды с его победами и вообще вовлёк в Балканскую авантюру Между тем Дамиана и Петра эта новость воспламенила.
— Что ж, теперь последняя опасность с севера исчезла, — радовался евнух. — Только Святослав мог собрать новые войска и вновь обрушиться на Болгарию. Дети его малы и слабы. Их бояться нечего.
— Надо воспользоваться случаем, чтобы подчинить себе Русь, — говорил патриарх. — Путь единственный — через христианство. При безбожнике Святославе не было надежд. Он и мазь свою, христианку, не слушал. Помню её приезд к Константину Багрянородному — яркая особа. У покойного императора слюнки потекли. Он до женского пола был большой охотник...
— Ну а кто из русских князей мог бы взять на себя инициативу? — поддержал идею о христианизации стратопедарх. — Может быть, Свенельд?
— Нет, варяг — закоренелый язычник, — отозвался присутствовавший при их разговоре Калокир. — А детей Святослава я не знаю. Но, наверное, можно повлиять на старшего, Ярополка, через дочь Иоанна от Феофано — его жену.