— Нет! Слышишь, нет! Я люблю её! И других женщин не хочу! Даже самых лучших! — выбежал из клети, проскакал по ступенькам вниз, рванул дверь, вышел на крыльцо и подставил щёки утреннему морозцу. Остывал, приходил в себя.
А Меньшута рыдала у него на одре.
В тот же день Савва и Паисий посетили отца Григория. Привели его в дом к Вавуле Налимычу, показали привезённые фолианты. Настоятель церкви Ильи-пророка от священных книг пришёл в восхищение. Стал благодарить, говорил о своевременности этого предприятия, ибо население Киева проникается христианскими настроениями, за последний год приняли крещение двести человек. Правда, в основном, из простого люда. Но, как говорится, курочка по зёрнышку клюёт и сыта бывает. Брат Паисий заговорил о воздействии на князя через дочь Иоанна и Феофано.
— Настенька больна, — сообщил священнослужитель.
Кровь отхлынула от щёк Милонега. Он спросил:
— Что, серьёзно? Давно?
Батюшка ответил:
— Да с весны, как узнала о смерти князя. У неё выкидыш случился.
— Бог ты мой!
— Да, ждала младенца. На четвёртом месяце опросталась, тётка Ратша её лечила. От кончины уберегла, но поставить на ноги пока не сумела: Настенька всё время лежит. Бледная, худая, видеть никого не желает — только Ратшу и меня, да и то нечасто.
Милонег вскричал:
— Отче! Умоляю тебя! Посети её и скажи ей тайно, что Всевышний сжалился над тем, чьё серебряное кольцо она носит, и позволил воротиться на Киевскую землю.
Настоятель церкви Ильи-пророка почесал кончик носа:
— Ох, толкаете вы меня каждый раз на противоуправное дело... Ну да что попишешь? И она, и ты — оба мне милы. Не могу ответить отказом. Завтра же схожу во дворец...
В целях безопасности (дабы Лют и Свенельд не узнали о прибытии Милонега) брат Паисий перебрался в дом к отцу Григорию. И отец во время заутрени говорил с амвона о великом подвиге скромного монаха, доблестно доставившего от болгарского патриарха Дамиана ценные дары киевской пастве. Паства кланялась и крестилась, и болгарский чернец, стоя чуть поодаль, отвечал ей поклонами.
В это время отец Григорий в княжеском дворце спросил позволения повидать княгиню Анастасию. В сенях появилась Ратша: несколько обрюзгшая за последние годы, с пепельным лицом — разрешила высокомерно:
— Но недолго, на несколько минут. Госпожа сегодня послабее обычного.
— Я не утомлю...
Он вошёл в одрину. На кровати под балдахином, смежив веки, лежала Настенька — волосы её, пышные, густые, чёрной пеной кучерявились на подушке; в уголках безжизненных губ явственно читалось терзание. Молодая женщина в целом походила на подбитую птицу — тонкая белёсая шея и худые пальцы на одеяле...
— Душенька, — проговорил священнослужитель, — спишь ли ты?
Частокол ресниц плавно колыхнулся.
— А, владыка... Я, наверное, задремала и не слышала, что в одрину кто-то вошёл... Здравствуй, батюшка, и прошу садиться...
— Здравствуй, милая, — он присел на стульчик, рясу подобрав. — Как ты чувствуешь себя, дщерь моя?
— Тяжко мне. Что-то давит внутри на сердце... Может, скоро я тебя призову для соборования...
— Что ты, что ты, господь с тобой! Надо жить. Всё устроится, утрясётся, и сойдёт на душу успокоение...
— Вряд ли, отче... Смысла в том не вижу...
— Погоди, не спеши, кудрявая... У меня имеется весть, от которой ты сможешь возродиться, аки птица феникс из пепла..
— Но такую благую весть мне не принесёт даже Гавриил-архангел!.. — и гримаса отчаяния исказила её лицо.
— Святотатствуешь, славная... Наш Господь может всё. Отгадай, кто остановился в доме Вавулы Налимыча?
Настенька взглянула на него:
— Кто?
— Тот, чьё серебряное колечко носишь на среднем пальце...
Молодую женщину будто бы подбросило на подушке:
— Сам видал?
— Как тебя сейчас.
Из её глаз побежали слёзы:
— Жив? Здоров?