— Ты? Добрынюшка? — слабо произнесла Верхослава. — А Лобан?
— Не волнуйся, милая. Больше никому он худого не сделает.
— Ты его убил?
— Да, пришлось...
Дочка Остромира попыталась привстать, но её голова сильно закружилась, и вдова, вскрикнув и осев, опустилась опять на землю.
— Худо мне, Добрынюшка, худо...
— Ничего, любимая. Скоро всё уляжется.
— Где Улеб?
— С нами, у Перуна. Это он позвал нас на помощь.
— Добрый, славный мальчик...
Прискакали дружинники, возглавляемые Рогом и Бочкой. Часть из них Добрыня отправил на опушку — унести тело Угоняева сына, с остальными соорудил нечто вроде носилок и с предосторожностями положил на них Верхославу. Целый месяц вдова отлёживалась в одрине. Голова болела, не хотелось есть, всё лицо было в ссадинах и кровоподтёках. Богомил проводил лечение: не давал вставать, клал на лоб смоченный в холодной воде рушник и поил отваром из маун-травы. Помогали ему Улеб, мамка Жива и, конечно, холопки из дома Верхославы. Каждый день заходил Добрыня. Приносил ей цветы и рассказывал городские новости. О любви не говорил, но смотрел нежно и задумчиво. А когда дочка Остромира стала поправляться, то поймала себя на мысли, что она ждёт Добрыню с нетерпением... Сердце билось, запылали щёки. «Вот напасть! — прошептала вдова с усмешкой. — Стукнули, и только тогда поняла, кто мне дорог по-настоящему!» Тут пришёл посадник, и она, чувствуя волнение, стала боком, чтобы он не видел сиявшие от счастья глаза.
— Что с тобой, любимая? — удивился он.
— Ничего, ничего, мне стало получше.
— Нет, я вижу: ты сегодня совсем другая.
— Глупости, Добрыня.
— Милая, скажи. Ты меня тревожишь. Не вернулась ли вновь озноба? Я велю кликнуть Богомила.
— Нет, не то! — и она, повернувшись к нему лицом, со слезами на глазах ответила: — Я, Нискинич, тебя люблю...
Он упал на колени и поцеловал её крупные, неженские руки. А потом спросил:
— Выйдешь за меня?
Верхослава наклонилась к нему:
— Пожелаешь — выйду.
Но иные события помешали их семейному счастью.
Волчий Хвост бил челом Добрыне: он хотел обвенчаться с Нежданой по обычаю предков. Зная об их нежных чувствах, новгородский посадник молодым перечить не стал. Но, само собой, взвился Угоняй. Он кричал на сына:
— Заигрался, да? Для чего тебе было велено сделаться своим человеком у ворога? Чтобы доносить обо всех задумках, планах, кознях. Ну а ты? Мало что Боташу заложил в Ракоме, так ещё жениться надумал на поганой древлянке! Прокляну, Мизяк, и лишу наследства!
— Тятя, ты пойми, я не предавал, — защищался юноша. — Это лыко в строку. Я женюсь для вида. Обесчещу и брошу с малыми ребятами.
— Ладно, не свисти! Двурушник. Служишь на меня или на него? Он убил Лобана, брата твоего, а тебе это — трын-трава, будто так и надо!
— Но Лобан чуть не надругался над боярыней Верхославой.
— Где видки? Где свидетельства по закону? Сын Улеб — не видок, слишком мал для этого. А побои — не доказательство, может быть, она зацепилась за сучок и упала.
— Тятя, ты же знаешь, что Добрыня прав.
— Замолчи, подлец! Слово моё последнее: не бывать киевлянке в нашем дому! Прекословить станешь — убью!
— Ну, как хочешь, тятя. Я спросил у тебя для приличия — всё-таки отец. Но могу и так. Коль на чистоту, то скажу открыто: я люблю Неждану И её любовь во сто крат важней, чем твои угрозы. Проклинай, голоси — ничего не сделаешь. Я женюсь без благословения.
— Ах ты вор! — Угоняй двинул сыну в ухо, но Мизяк уклонился, отпихнул отца, отскочил к дверям. И сказал, вскипая:
— Тятя, не доводи до греха. Мне осьмнадцать лет. За себя постоять сумею. Надо будет — за Неждану стану горой.
— Убирайся вон, — рявкнул Угоняй. — С глаз моих долой. Ты не сын мне боле. А женившись на этой девке, станешь настоящим чужанином. И моя месть за Лобана на тебя падёт в равной степени.
— Не пугай, не страшно!
Но опальный тысяцкий перешёл от слов к делу. Начались поджоги, ограбления, драки. А в Словенском конце выкопали яму — ночью, тайно, и в неё свалилась повозка, на которой жена Бочки собиралась поехать на Торжище (но в последний момент из-за сильной мигрени не поехала). Начались волнения. Плотницкий конец просто взбунтовался и на собственном вече объявил себя самочинной волостью, не подвластной новгородскому князю. К непокорным плотникам побежали недовольные из других концов. Было сформировано ополчение во главе с Боташей. Вся Торговая сторона стала закипать. Богомил начал проповедовать против смуты, но его едва не прибили. Под покровом ночи он отвёз Доброгневу с Божатой во дворец к Добрыне.