Он не знал — да и знать не мог, что родившейся дочке уготована удивительная судьба — и не здесь, на Балканах, а на Руси...
Поднепровские степи, лето 968 года
Святослав сделал ставку на мобильную конницу: брать с собой пехоту в ладьях было нерасчётливо. Двадцать тысяч кавалеристов и кибитки в обозе — вот и весь, как сказали бы теперь, экспедиционный корпус. Он смотрелся в степи красиво: стройные могучие скакуны — все с мундштучными удилами, неподкованные, горячие, в лёгкой сбруе и с прямыми сёдлами. Сзади седел — притороченные доспехи... (Современные художники любят изображать древнерусское войско в походе — в островерхих шлемах и кольчугах, со щитами и копьями. Это всё фантазии: и пехота, и конница надевали доспехи только перед боем. Путешествовать в таком облачении было жарко, неудобно и тяжело.) На древках у конников развевались стяги — красные и белые, золотые; красный трезубец на белом фоне — гербовый знак киевских князей. Ветер надувал лёгкие полотняные и шёлковые одежды, развевал гривы лошадей, волосы у воинов. Сзади скакали запасные лошади, ехали кибитки обоза — с фуражом, доспехами, продовольствием, перевязочными материалами, лекарствами...
Тут же двигалась кибитка с гречанкой, рядом с возчиком скакал Милонег. Он смотрел на степной пейзаж, тянущийся мимо, ковыли, вспархивающих дроф, крупы лошадей, скачущих впереди, на колёса кибиток и думал: «Вот прогоним поганых, попрошусь обратно в Переяславец. Я не выдержу долго в Киеве. Видеть её женой Ярополка, представлять, как он может ею овладевать... Угораздило же меня присохнуть!» А потом шептал заклинания-остуды традиционные: «Встану я, сын Перунов, в чистом поле, да на запад хребтом, да к востоку лицом, помолюсь и поклонюсь Берегине с Ладой — пусть они сошлют с небес птицу-орла. Пусть садится орёл на ретивое сердце, вынимает печаль-кручинушку, тоску великую, полетит птица-орёл на океан-море, да садится на белый камень, да кидает там печаль-кручинушку, тоску великую. Как этому камню на сей земле не бывать, так и мне, сыну Перунову, тоски-кручины не видать!» Но остуды действовали слабо: ежедневное общение с Анастасией разрывало душу влюблённого.
Да и девочка чуралась его. Опускала глаза при встрече, лепетала в ответ что-то непонятное, перескакивая с греческого на русский и обратно. А хазарка-прислужница зорко наблюдала за ними.
Но однажды, когда до Киева оставался всего лишь день пути и когда Милонег, расстелив у кибитки рогожу, стал подкладывать под голову седло, готовясь ко сну, вдруг Анастасия чёрной тенью спрыгнула с повозки и склонилась к нему. Он привстал на локте, и лицо его оказалось рядом с лицом монашки. Юноша увидел в её глазах отблеск дальнего костра, на котором конники готовили ужин.
— Милонег... — прошептала девочка. — Суламифь есть храпеть... я хотеть объяснить... завтра будет Киев, а потом будет Ярополк... Господи! — всхлипнула она, перейдя на греческий. — Я сойду с ума, я не знаю, на что решиться. Я умом хочу сделаться примерной женой, чтобы княжич гордился мною... А душа... а моя душа... — Голос её прервался, но она нашла в себе силы вновь заговорить: — Не сердись, Милонег, ты, конечно, осуждаешь меня, если князь узнает, он меня убьёт, но держать в себе больше не могу... Я люблю тебя. Ты — единственный, кому я хочу подарить своё целомудрие... Выбор за тобой. Если хочешь — бежим!
Он провёл рукой по её щеке, ощутил бархатную кожу — тонкую и нежную, совсем детскую. Тихо-тихо поцеловал, непорочно, жалобно.
— Настя, милая... — Притянул монашку к себе, утопил нос в вортничке её платья. — Я бы с радостью... Но — нельзя, нельзя! Святослав — мой князь, муж моей покойной сестры, Ярополк — племянник... Существует долг... честь, приличие... Не могу предать — понимаешь?
Девочка заплакала:
— Значит, ты совсем не любишь меня...
— Глупая!.. Я тебя люблю. «Поллэ агапэ», — выговорил он по-гречески. — Мы с тобой «ои лиан филойнтес» — очень любящие, да?
— Как же, «филойнтес»! Отчего тогда не хочешь бежать?
— Я сказал тебе... Я и сам близок к помешательству... Думаю о тебе каждую минуту, ничего не могу поделать... Но такая, видно, наша судьба. Что по-русски значит «судь-ба»? Это «суд Божий». Боги всё решили за нас... Милая, прощай. Я готов за тебя умереть, но готов и умереть за верность слову, данному мною Святославу!..
— Значит, слово сильнее нашей любви? — Настя стала кусать ногти на руке.
— Настенька, любимая! — он схватил её, обнял, поцеловал — сильно-сильно, отстранил и вскочил: — Всё! Прощай! Больше мы с тобой никогда не увидимся! — и ушёл в сторону шатра Святослава, быстро скрывшись в непроглядной темноте летней ночи.
Бедная гречанка сидела убитая. Но потом услышала, как прислужница Суламифь кашляет во сне, перестав храпеть, ловко влезла опять в кибитку и легла на тюфяк.