— Я попробую пригласить...
Но гречанка не покорилась. Более того: не впустила в церковь даже отца Григория, забаррикадировав двери.
— Значит, будем её выкуривать, — заключил Святослав.
Поп упал в ноги князю, стал просить одуматься, не сквернить Божий храм, не губить невестку, а и тем и другим — собственную душу. Но мольбы были тщетны, Ольгин сын стоял на своём. Гриди натащили соломы, обложили церковь со всех сторон. Запалили факел.
— Предлагаю в последний раз! — крикнул Святослав. — Выходи по-хорошему, Настя.
— Нет! — раздалось в ответ. — Лучше умирать!
Князь махнул подручным. Вспыхнула солома. Зарыдал священник, стоя на коленях, голову склонив и лицом уткнувшись в сомкнутые ладони. Плечи его дрожали.
Церковь занялась моментально. Словно жертвенный гигантский костёр, горела она, хрупкая и стройная, круглой маковкой вознесённая к небесам. Из соседних дворов высыпали люди. Кто-то в трепете, кто-то с явной злостью — все смотрели на огонь заворожённо. А когда почерневший крест, подкосившись, рухнул с высоты, что-то дрогнуло в сердце князя. Он сказал подручным:
— Высадите двери. Может, ещё жива, упрямица...
Те, рискуя оказаться погребёнными под горящими брёвнами, кинулись в пожарище. Скрылись в дыму и пламени. Вынесли гречанку — в тлеющей одежде, с обгоревшими волосами, обожжённую, бездыханную. Положили на землю, стали приводить в чувство.
Наконец веки Насти со спалёнными ресницами дрогнули и открылись.
— Нет, не померла, — оживился народ.
— Отнесите её в хоромы, — разрешил Святослав. — Пусть в себя приходит. — И сказал, усмехнувшись: — Пересилила, стерва. Отвертелась от праздника...
Купол церкви в это время рухнул — с треском, грохотом, целый столб огня выплеснув наверх. Вся толпа инстинктивно колыхнулась назад. Лишь отец Григорий продолжал стоять в той же позе — сломленный, согбенный.
Разговоров о поджоге в Киеве было множество, обсуждали, спорили, рядили. А наутро, собираясь на праздник первой пахоты, Лют спросил у Меланьи:
— Не боишься, девочка?
— Вот ещё! Эка невидаль, — дёрнула плечами дочка варяга.
Муж расхохотался:
— Ты христианка же, и тебе не пристало заниматься любовью по языческому обряду. Нет?
— Ты мой бог, — отвечала Найдёна. — Я тебе поклоняюсь, больше никому.
Щёки её пылали. Возбуждённая грудь под рубашкой вздымалась.
Восхищенный Мстислав обнял её и поцеловал. Но при этом сказал:
— А гляди: вон Анастасия ни в какую не захотела. Вишь, чего наделала из-за этого своего упрямства!
— Ну и дура, — оценила его жена. — Со своим уставом не ходи в чужой монастырь. Да и княжич — слюнтяй. Бабу не сумел себе подчинить, раззява.
Лют погладил милую:
— Правильно, хвалю.
— А дозволь мне купить рясны золотые — больно мне понравились в мастерской у Братилы! — стала ластиться женщина.
— Любушка моя! Для тебя — ничего не жалко! — согласился он. Праздник прошёл на славу.
Вышгород, лето 969 года
От известия о пожаре в церкви Святой Софии с Ольгой Бардовной сделался удар. Омертвели правая нога и рука, подскочила температура, и язык ворочался еле-еле. Слабая, безвольная, мать-княгиня лежала тихо, только время от времени слёзы капали у неё из глаз. И прислужница утирала их кружевным платочком.
В Вышгород приехал отец Григорий. Рассказал о случившемся, но и обнадёжил: прихожане начали средства собирать, чтобы службу восстановить в старой церкви Ильи-пророка на Подоле, а купец Иоанн отвалил сто золотников (на такую сумму можно было купить пять заморских невольников).
— Службу восстановите... — через силу произнесла княгиня. — А вот кто мне сына сделает заново?.. Грешника, антихриста... Дума эта убивает меня...
— Не кручинься, матушка, — успокоил её святой отец. — Во грехе пребывает по неведенью своему. Человек он не злой, отходчивый. Накричит, даже поколотит, а потом жалеет, что побуянил. Сказывали, что и Настеньку навестил он в одрине, спрашивал о её здоровье, подарил золотые колты. Бог даст, придёт ещё в лоно церкви. Сына не проклинай. Иисусом Христом завещано: зло на ближнего совестно держать.
Ольга Бардовна тяжело дышала. После паузы задала вопрос:
— Что за вести... прибыли с Путятой... из Болгарии?
— Говорят, плохие. Якобы болгары при поддержке греков то ли взяли, то ли осадили Переяславец. Святослав собирается ехать к нашим на выручку.
— Скоро ли отбудет?
— Вроде бы в начале иуля.
— Повидаться желаю с ним... перед смертью, в остатний час...
— Что ты, Ольга Бардовна, ты ещё поправишься, станешь танцевать. Да и то: Святослав уедет, кто ж осмелится править в Киеве? Кроме как тебе, больше некому.