— Хитрость небольшая — саблей-то махать. На рожон не лезь. Дело всё испортишь.
Но Лобан, выпив с повольниками-друзьями мёду и достаточно захмелев, пошёл рыскать по берегу в поисках Добрыни. А посадник между тем шёл вдоль Плотницкого конца, направляясь к Рогатице, чтобы по мосту перейти через Волхов. Давнешний отказ с Верхославы опечалил его, раздосадовал и расстроил; вспомнилась Белянка, встреча с ней тоже на Купалу, первая любовная ночь... Как давно это было! Целых пятнадцать лет назад. И Белянки его любезной нет уже в живых, и Неждане, их несчастной дочери, скоро будет десять, и Владимир, племянник, сговориться с ней успел, что они поженятся! Да, забавно... Ну а где его, Добрынине, счастье? В ком оно? В сыне Несмеяны, который должен родиться? В детях от Юдифи? Или, может быть, он вообще не создан для семейной жизни, и его удел — посадить Владимира на киевский стол? Но ему, Добрыне, только тридцать лет. Силы в нём клокочут ещё великие. Он ещё найдёт ту единственную любовь, о которой сам же поёт под гусли. Быть того не может, чтоб не нашёл!.. Ах, проклятая Верхослава! Ну, зачем ты бросила его в эту ночь — терпкую и душистую?
Неожиданно перед ним возникла фигура.
— А, посадничек, — пророкотал голос, и Добрыня узнал Порея. — Не боишься ходить один, без своих охранников? Не ровен час — прирежут. — Он с трудом стоял на ногах, совершенно пьяный.
— Уж не ты ли меня прирежешь, дядя? — усмехнулся Малушин брат, будучи хотя и ниже старосты Плотницкого конца, но намного крепче.
— Я не я, но желающие найдутся, — объявил Порей и срыгнул винным перегаром. — Всё ж таки на выборах, если помнишь, ты набрал одиннадцать голосов противников. Это много.
От костра стали подниматься плотницкие люди, начали роптать и поддерживать старосту:
— Мытники замучили, — говорили они, — задушили своими поборами.
— На постройке мостовых платят мало, без харчей, подмастерья разбегаются кто куда.
— Соловей Роду поклоняться не хочет, в Ляльник плохо пел, требы не поставил...
Напряжение нарастало. Подогретый медовухой народ гомонил с неприязнью.
— Ну, давайте соберём концевое вече, — соглашался Добрыня. — Посидим, обсудим. Разрешим вопросы, которые наболели.
— Надо Угоняя посадником выбирать! — крикнул кто-то. — Киевляне — пришлые! А древляне — тем более!
Тут Порей и спросил:
— Это правда, что древляне едят мышей, по утрам не моются?
— Ложь, — ответил Добрыня.
— Правда, правда! — крикнули в толпе.
У Добрыни лопнуло терпение. На ремне у него висел — нож не нож, меч не меч (мы теперь бы сказали: «кортик»), — дядя Владимира выхватил его и сказал:
— За такие слова можно схлопотать. Я обиды терпеть не буду!
И в какую-то долю секунды он заметил выражение глаз людей, стоявших перед ним: все смотрели не на него, а немного выше — видя НЕЧТО, находившееся за спиной у Добрыни. Он мгновенно среагировал и, присев, шарахнулся в сторону. Это его спасло: страшный удар Лобана, целившего меч в голову посадника, вдруг пришёлся на пустоту; лезвие со свистом пролетело мимо и вонзилось между шеей и грудью Порея. Кровь фонтаном брызнула из жил. Староста схватился за горло, прохрипел что-то непонятное и свалился навзничь.
Берег опустел моментально. С криками и визгом люди бросились врассыпную. Скрылся в сумерках и Лобан. Лишь горел костёр, на земле лежал распростёртый Порей и стоял Добрыня — тяжело дыша, с «кортиком» в руке. Пятна Пореевой крови расплывались у него на рубахе.
Вытащив платок, он прикрыл им покойнику лицо, вытер рукавом пот со лба и помчался к Словенскому концу, чтоб найти тамошнего старосту Бочку и предупредить его о случившемся. Этот факт мог служить поводом для волнений — новгородский посадник должен был предотвратить все последствия.
А в одрине у Несмеяны плач раздался — резкий, жалобный. Богомил показал женщине ребёнка: сморщенное личико, слипшиеся волосики.
— Мальчик, мальчик!
— Любомир... — сказала роженица, улыбнувшись устало.
И никто из них знать тогда не мог, что за миссия выпадет родившемуся младенцу — через двадцать лет, при Крещении матушки-Руси...
Болгария, лето 969 года
На седьмую неделю осады Переяславца съели собак и кошек. Начали охотиться за воронами, но воронье мясо поддавалось готовке плохо, несколько детей отравились, и несчастных птиц бросили отлавливать. Рейды приносили мало добычи. Кроме того, греки не хоронили умерщвлённых противников, трупы валялись на земле, превращаясь в корм для всё тех же ворон. Так что получалось, что не люди съедали птиц, а наоборот. Рейды пришлось приостановить.