Эта площадка с Родом называлась капищем…
Полукругом его огораживал невысокий, но широкий заборчик, сложенный из камней и обсыпанный сверху грунтом. На ограде полыхало восемь негасимых костров, или жертвенных крад. В них поддерживали огонь три подручных Богомила — начинающие волхвы, или принты — причитающие. Далее, по кругу, находились хоромы — лавки и столы под навесом. Это было требище. Здесь торжественно поедались требы — жертвенная пища, приготовленная волхвом.
Соловей вошёл в капище, влез на маленькую лесенку, принял от подручных меха с вином и наполнил им рог, находящийся в руке Рода. Произнёс молитву, громко завывая под звуки бубнов. Обошёл идола сзади и позвал Владимира.
— Повторяй за мной, — сказал Богомил, став на колени рядом с князем, обратив лицо к Макоше. — «Берегиня, Берегиня, добрая богиня! Славу тебе поёт новгородский народ, я — его голова, слава тебе, хвала! Мне сегодня исполнилось девять лет — слава Роду и слава тебе! Помоги мне во всех делах, в жизни, в моей судьбе! Верно тебе служу, покровительством твоим дорожу. Милости, Макошь, просим, жертвы тебе приносим. Жертвы прими, богиня! Слава тебе, Берегиня!»
Сын Малуши всё добросовестно повторил, глядя на барельеф, освещённый в ночи оранжевыми кострами. Плоское лицо Берегини было невыразительно. Князь пытался сосредоточиться и настроить себя на религиозно-возвышенный лад, но в душе было как-то пусто, лезли посторонние мысли, в частности такая: сможет ли он сейчас обезглавить курицу? Предстоявший обряд чуточку пугал Владимира. Говорили, что иногда Макошь не принимает жертвы, и несчастная убитая птица начинает бегать без головы, фонтанируя кровью.
Курицу принесли огромную, белую, красивую. Та взглянула на Владимира синим глазом, словно говорила: неужели ты сможешь? И встряхнула гребешком — красным, маленьким.
Соловей подал князю топорик, шею птицы положил наподобие плахи — небольшой чурбачок.
Курица в руках у подручных, чувствуя недоброе, стала биться, верещать и сучить ногами.
— Слава Берегине! — возопил кудесник. — Ну, смелее, княже! Новгородцы требуют этой жертвы.
— Слава Берегине! — подтвердил Владимир и, зажмурившись, рубанул по куриной шее.
Приоткрыл глаза и увидел зрелище: чурбачок — алый, голова — в руке Богомила, туловище — у подручных. Князь передохнул и с удивлением обнаружил, что убить, оказывается, легко: чик! — и жизнь, с её теплотой, радостью, биением, превращается в смерть, безмолвие, судорогу, трупный холод. Хрупкость жизни потрясала его безмерно. В этом был соблазн: чик! — и нет врага, или недруга, или просто человека, тебе не нужного. А особенно — если убивать можно безнаказанно...
Князь поднялся с колен. Поднял руки и крикнул:
— Слава Берегине! Берегиня жертву приняла!
— Слава! — загомонили новгородцы вокруг. — Слава Роду!
Соловей сбрызнул идола кровью, сделал знак рукой, и десятки кур, принесённых сюда заранее, были обезглавлены возле требища. Закружились перья — это женские и мужские руки начали ощипывать тушки. Куры полетели в котлы — жертвенная пища приготавливалась любовно. Все расселись по лавкам, стали пировать: пить куриный бульон, есть куриное мясо, яйца, кашу. Петь весёлые песни, танцевать. Лето кончилось. Собран урожай. Наступало время прясть — шерстяные и льняные нитки, ткать полотна. А зимой — белить их в снегу... Праздник куроедицы был последним праздником перед зимними святками.
Всё прошло спокойно, если не считать двух досадных случаев. Первый — на Варяжской улице, где располагался гостиный двор, грабанули купца из Чехии, торговавшего серебром, отняли не только кошелёк, но и всю одежду и заставили нагишом бегать вдоль домов. А второй посерьёзнее: на Славковой улице, близ моста через Волхов, обнаружили Асмуда, Пожилой наставник Владимира был избит чуть ли не до смерти — всё его лицо представляло собой жуткий кровоподтёк; оказались сломанными ключица, нос и голень. В невменяемом состоянии Асмуда доставили во дворец. Он пришёл в себя на вторые сутки, но сказать ничего толком не сумел, путался и бредил. Богомил его лечил мазями и травами, мамка Жива проводила у постели больного дни и ночи. Как-то Асмуд открыл глаза и спросил её:
— Жива, что за день нынче на дворе?
— Грудня двадцать пятое, батюшка.
— Значит, я лежу девятнадцать дней?
— Верно, — женщина всплакнула от радости, глядя на увечного.
— Кто же занимается с юным князем? — беспокойно взглянул на неё учитель.