— Соловей и Добрынюшка. Помогает и Несмеянка, если Любомира не нянчит.
— Что за прок от этого воспитания!.. — завздыхал старик. — Разболтается парень, разленится, будет озорничать. Вот не повезло, право слово.
— Ничего, мой свет, ты ещё поправишься и займёшься уроками нашего Владимира Святославлевича, — обнадёжила Жива.
— Что ж, поправлюсь, если дашь согласие выйти за меня, — Асмуд лежал серьёзный, похудевший, с тряпкой на поломанном переносье.
Ключница взяла его за руку, поднесла к лицу и поцеловала с нежностью ослабшие пальцы. Утирая слёзы, ответила:
— Как не дать согласие, господин наставник?.. Ты такой хороший, лучше всех на свете...
Тёплая улыбка тронула его губы:
— Верно говорят: не было бы счастья, да несчастье помогло...
Между тем напряжение в городе нарастало. Старшего сына Угоняя — Лобана — выбрали старостой Плотницкого конца вместо убитого им же Порея. Но когда Добрыня, присутствовавший на концевом вече, захотел вмешаться, рассказать, в чём причина смерти боярина, слова ему не дали, начали кричать и ругаться: дескать, знаем, знаем, виноват не Лобан, а ты — если б не увернулся от лобановского меча, то Порей оставался бы жить. Эта логика потрясла посадника.
Тут ещё Мизяк сообщил по секрету Владимиру:
— Асмуда избили люди Лобана.
— Правду говоришь? — усомнился тот.
— Лопни мои глаза! С места не сойти! Я своими ушами слышал: брат отцу похвалялся, как подстерегли старика на Славковой улице, — Асмуд возвращался один во дворец, — окружили и врезали.
— Но за что?
— Он же твой учитель; а избить его — значит насолить «киевским чужанинам»... Брат с отцом будут затевать беспорядки, чтобы вече сказало: ты с Добрыней управлять градом не умеешь, стало хуже, чем раньше, страшно выйти на улицу — могут и убить, и ограбить.
Мальчик разволновался, у него задрожали губы.
— Но, Владимир, учти: выслушал меня и забыл, кто тебе сказал эти новости. Я пока не сошёл с ума, чтобы быть запоротым братом и отцом.
Князь его спросил:
— Но тогда зачем делишься со мной?
Волчий Хвост ответил:
— Леший меня поймёт! Просто ты мне нравишься. Я дружу с тобой.
— Хочешь — побратаемся?
— Да, хочу.
Взяли нож, чиркнули по пальцу и перемешали кровь того и другого. Дали клятву: если кто нарушит узы такого братства, пусть его поразит Перун — громом, молнией, или Ящер возьмёт под землю.
— Знаешь, — сказал Владимир, — есть у меня двоюродная сестра — дочка дяди Добрыни, имя её Неждана. Прошлой осенью я, когда проезжали Вышгород, предлагал ей в жёны ко мне пойти. Ну, когда оба вырастем. Но теперь меня сговорили с дочкой Олафа Трюгвассона. И поэтому — хочешь, выдам Неждану за тебя?
— Сколько ей? — задал вопрос Мизяк.
— Этим летом исполнилось десять.
— Что, красивая?
— О, ещё какая!
Волчий Хвост вздохнул:
— Мне отец не позволит. Вы — чужанины, а Добрыня вообще древлянин.
— Пусть попробует только. Кто тут князь — Угоняй или я? И вообще, скоро всей твоей родне будет карачун.
— Как? — удивился подросток.
— Если начнутся беспорядки, призовём варягов из Старой Ладоги. Мне Добрыня сказал.
— Надо же! Отлично...
Тем же вечером Волчий Хвост передал отцу — всё, что смог разведать. Угоняй наградил его целой гривной и сказал Лобану:
— Понял, сыне? Вот что значит — свой человек у неприятеля. Больше не ворчи, что Мизяк ходит к князю. Будем действовать очень грамотно. Выставим заслоны. Киевляне в Старую Ладогу обратиться не смогут...
Константинополь, зима 969 года
Вечером в пятницу 10 декабря главный кубикуларий (то есть начальник евнухов) Михаил проводил в гинекей дворца Вуколеон пятерых запорошенных мокрым снегом женщин. Все они шли в плащах с капюшонами, так что лица рассмотреть было невозможно. В женских комнатах гостей встретила сама Феофано. Визитёрши сбросили свои капюшоны: у троих из них оказались бороды, двое остальных, судя по щетине, тоже не относились к дамскому сословию. Это были: Михаил Бурзхий, Лев Педасим, Фёдор Чёрный, Иоанн Ацифеодорос и Лев Валантий.
— Всё идёт, как намечено, — сказала императрица. — Я укрою вас в тёмной комнате гинекея, около нашей спальни. Василевс ложится не раньше полуночи. К этому времени должен появиться Цимисхий.
— Море сегодня бурное, — выразил опасение Фёдор Чёрный. — Переплыть Босфор будет очень трудно.
— Ничего, — ответила Феофано несколько цинично, — он ко мне добирался в непогоду похлеще нынешней.
И мужчины понимающе улыбнулись.
Но опасность проистекла с неожиданной стороны. Около полуночи в спальне василевса появилась императрица. Муж её сидел на кровати — потный, полураздетый — и дышал отрывисто, с чуть заметными хрипами в лёгких. Феофано спросила обеспокоенно: