— Ну, тогда я попробую.
Соловей вынул из длинной коробки восковую свечу, сделал на ней несколько засечек, вставил в бронзовый подсвечник и, произнеся какие-то заклинания, чиркнул камешками-кресалами. Свечка вспыхнула. Чародей водил вдоль неё ладонями, что-то бормотал, не сводя глаз с огня. Маленькому Владимиру стало жутко. Он смотрел тоже на свечу, повторяя внутренне: «Погори, погори подольше... Я прошу! Пожалуйста! Ну, ещё! Ну, ещё! Ну, ещё чуток!..» Свечка светила ровно. Язычок её почти не качался, лишь фитиль изредка потрескивал. Таял воск. Капал на подсвечник. Пламя спускалось ниже и ниже. Неожиданно оно щёлкнуло и погасло, вроде само собой, — жило и умерло, не сгорев на три четверти.
— Ну? — спросил сын Малуши тихо.
— По гаданию получилось так: ты умрёшь не раньше, чем в пятьдесят четыре, но не позже, чем в шестьдесят один.
Мальчик слегка помедлил, что-то прикидывая в уме, а потом сказал:
— Значит, сорок пять ещё проживу, — и повеселел: — Что ж, неплохо. Кое-что успею, наверное.
Византия, осень 970 года
Монастырь на острове Проти был по-деревенски неприхотлив и скромен, больше напоминал крестьянское хозяйство, чем святую обитель. Деревянная церковка, деревянные кельи.
Рядом — хлев с коровами и овчарня с овцами, птичник с индюками, утками и курами. Добрые монашки — их в монастыре насчитывалось не больше пятидесяти — сами делали масло, творог, а на землях близ монастыря выращивали просо, овёс и овощи. В деревеньке поблизости покупали рыбу; соль, фрукты и пшеничную муку. Жизнь текла размеренно, благонравно: засветло вставали, истово молились и работали, как предписано Господом, в поте лица своего.
Появление опальной императрицы с детьми выбило монашек из колеи.
Настоятельница Лукерья уступила им свою келью, приказала выделить лучшие соломенные матрасы, лучшее домотканое полотно на постель и суконные одеяла (на дворе тогда стояла зима). Но такие привилегии не произвели на Феофано-старшую никакого впечатления. Женщина была убита случившимся, не воспринимала действительность, то и дело падала в обморок и рыдала, почти не переставая. Плакала и маленькая Анна, но негромко, сдержанно, как бы про себя, всхлипывая изредка и сморкаясь в розовый платок. Лучше других держалась Феофано-младшая: всех разглядывала презрительно, говорила сквозь зубы: «Ух, какая вонь! Как вы здесь живёте?»
Летом было не лучше, чем зимой: летними вечерами на огонь свечи налетали бабочки со всего острова, тарахтели крыльями, бились в потолок и стены; ночью кусали комары — злые и нахальные, как торговцы на константинопольском рынке. Больше остальных доставалось Анне: у неё заплывали укушенные глаза, нос и губы — всё лицо превращалось в маску. Феофано-младшая желчно над ней смеялась. Мылись в медном тазике ледяной водой из колодца. В общую уборную ходить отказались, пользовались горшком прямо у себя в келье. Настоятельница Лукерья разрешила им носить светскую одежду, но достаточно скромную. Церковь посещали исправно, пели хорошо, за животными не ухаживали и в сельскохозяйственных работах не участвовали никак.
Легче всех освоилась Анна. Несмотря на комаров, пчёл, ос и слепней, девочка спала хорошо, ела с аппетитом и дружила с собакой Эмкой, сторожившей ворота монастыря. А сестра Манефа научила принцессу вышивать крестом.
Феофано-младшая впала в своё обычное состояние неприятия окружающих: горделиво молчала, на вопросы отвечала невнятно, иногда огрызалась и обедала с отвращением. Говорила Анне: «Что ты гладишь эту шелудивую псину? У неё, наверное, блохи есть. Принесёшь заразу, все мы тут умрём от какой-нибудь гадости». Девушка могла проводить часы, сидя у окна своей кельи, глядя вдаль, в сторону Константинополя, и по-прежнему мечтая выйти замуж за германского принца.
А с приходом весны Феофано-старшая взяла себя в руки. Начала разгуливать по окрестностям (царственных особ никто не стерёг, полагая, что само положение острова служит надёжной гарантией от побега), заглянула в деревеньку поблизости и долго рассматривала рыбацкие лодки. Ей понравилась одна барка — лёгкая и достаточно прочная. У неё был хозяин — перекупщик рыбы Панкратос — толстомордый грек с чёрной бородой и наполовину выбитыми зубами. От него всегда пахло чешуёй.
И однажды, улучив момент, чтобы их разговор никто не услышал, Феофано спросила грека:
— Ну а что, Панкратос, взялся бы ты отвезти меня в столицу?
Тот сначала опешил, а лотом сказал, нагло улыбаясь:
— Извиняйте, ваше величество, мне пока ещё нравится голову на плечах носить.
— Я примерно тебе заплачу.
— Деньги мёртвому вряд ли пригодятся.