— Двести золотников. Ты на них купишь целый флот.
— Да, солидная сумма... — Он подёргал бороду. — Всё равно жизнь дороже.
— Ну, подумай, голубчик, я с ответом не тороплю.
Как прекрасна была Феофано в этот момент! Чёрные курчавые волосы выбивались из-под капюшона, падали на лоб, обрамляли шею; чёрные глаза горели, как угли; влажные пурпурные губы открывали краешки жемчужных зубов — ровных и блестящих. Старая накидка скрадывала фигуру, но во время ходьбы та или иная выпуклость проступала явно. Не случайно хитроумный Панкратос при втором разговоре предложил ей иную цену.
— Ну, подумал, милейший? — обратилась императрица.
— Да, конечно, ваше величество. Я пойду на риск. Но не ради предложенных вами денег. Даже двести золотников — сумма жалкая за такое дело.
Феофано сдвинула брови — получился стриж, разметавший чёрные крылья в полёте.
— Что ж ты хочешь тогда, несчастный?
Грек глумливо захрюкал и сказал с абсолютной определённостью:
— Вас.
Женщина вскипела:
— Ах ты негодяй! Мерзость! Как ты смеешь?
Перекупщик рыбы произнёс без какой бы то ни было неловкости:
— Что ж вы сердитесь, ваше величество? Словно мы не знаем, что отец ваш — простой кабатчик. Стало быть, и вы почти такая, как я.
— Я — жена покойного императора, мать его детей!
— Да, в изгнании... Дело ваше. Я назначил цену. Не подходит — прощайте.
Феофано ушла, полная презрения. Честь и гордость её начали борьбу с непреодолимым желанием вырваться отсюда. И желание победило. В третий раз явившись к Панкратосу, женщина сказала:
— Хорошо, я согласна, гадина.
— Этак лучше, ваше величество. Вам-то всё равно: больше, меньше одним мужчиной — разница какая? Ну а мне — единственный шанс переспать с царственной особой, память до конца; даже если потом убьют, буду знать, что не зря старался.
— Замолчи, кретин. Где гарантии, что меня не обманешь?
Грек перекрестился:
— Вот вам крест, что не обману. Как наметим день, вы ко мне придёте, плоть мою потешите, и тотчас же в море выйдем.
— Назначай, когда?
— Я на две недели должен уйти на соседний остров: дочка брата, а моя племянница, замуж собралась. Свадьбу справим, я вернусь обратно, и в начале сентября можно трогаться.
— Что ж, договорились. Буду ждать.
Дочерям Феофано ничего не сказала. При успехе операции вызволить их отсюда было бы достаточно просто, ну а если провал — пусть не выглядят соучастницами побега; мать на карту ставила жизнь, свободу, будущее; рисковать наследницами не имела права.
В первых числах сентября грек вернулся на остров. Повидавшись с ним, бывшая любовница Иоанна утвердила дату и время: пятого, в четыре утра, у заброшенной пристани, где никто не встретится. На довольно нервной ноте они расстались.
Феофано, тайно от дочерей, зашила в пояс нижней юбки несколько бриллиантов, чтобы не ехать в Константинополь с пустыми руками. Но другие вещи взять с собой она побоялась.
Проведя бессонную ночь, на рассвете женщина выскользнула во двор. Эмка, при её появлении, вылезла из будки, замахала приветственно хвостом.
— Тихо, собачка, тихо, — прошептала императрица. — Главное, не лай. На тебе кусочек лепёшки. Скушай... — И, пока собака жевала, приоткрыла ворота, оказалась снаружи и, перекрестившись, торопливо пошла по крутой тропинке. Солнце медленно разгоралось. Розовый диск его выползал из-за серо-синего горизонта; море было ровное и спокойное, чайки ковыляли по крупной гальке — толстые и глупые; утренняя свежесть холодила шею. Перекупщик рыбы ждал её на пристани. Чёрные от времени доски выглядели непрочно. Брёвна, вылезавшие из воды, были покрыты зелёным мхом. У причала стояла барка Панкратоса.
Полчаса спустя Феофано, одёрнув платье, усмехнувшись, проговорила:
— Что ж, Панкратос, я должна констатировать: с первой поставленной задачей ты успешно справился. Будем надеяться, и вторую ты решишь не менее эффективно.
— К вашим услугам, всегда готов...
Вскоре они уже плыли в открытом море, направляясь на северо-запад, прямо ко входу в пролив Босфор.
А Цимисхия в эти дни занимали совершенно иные проблемы. Дело в том, что племянник убитого Никифора, сын Льва Фоки — Варда Фока — с помощью своих двоюродных братьев убежал из Амадии, где располагалось его имение и куда его сослал Иоанн, поднял восстание в Кесарии, быстро навербовал массу оборванцев, жадных до убийств и доступных денег, прочих недовольных, плюс опальных родственников Никифора, сколотил армию, снял коричневую обувь архонта и надел пурпурные сапоги — объявив себя василевсом и наследником Никифора. Войско мятежников двигалось к столице. Выход был один: отвести полки с северного, русского фронта и направить их против бунтовщиков.