— Варда Склер справится с Вардой Фокой без особого напряжения, — убеждал Цимисхия евнух Василий. — Это для него будет не поход, а прогулка.
— Жалко, жалко, — чуть ли не рыдал Иоанн, — жалко потерять инициативу на севере. С ходу взяли Пловдив, обложили Преславу. Святослав явно растерялся. И в момент успеха перебрасывать Склера?.. Глупо, расточительно...
— Русский фронт может подождать. Пётр Фока справится один.
— Не скажи. Он уже отступал от Аркадиополя. И не забывай: Пётр — сын Льва Фоки, хоть и сводный, но брат Варды Фоки. Вдруг переметнётся в стан своих родных?
— Думаю, что вряд ли. Пётр всегда завидовал братьям. Чувствовал себя ущемлённым. И провозглашение Варды василевсом — для Петра острый нож. Не захочет быть под его началом.
— Да, по логике это правильно. Но нельзя не просчитывать варианты.
— Вариант один: подавить восстание, а потом уже навёрстывать упущенное на севере. Святослав не пойдёт в наступление осенью. Будет ждать весны. Мы за это время сможем обернуться.
— Что ж, уговорил. Подготовь указ об отводе с русского фронта десяти тысяч воинов во главе со Склером. Пусть прибудет в Константинополь не позднее пятого сентября...
Пятого числа около полудня с севера в столицу въехал Варда Склер; с юга же причалила барка Панкратоса.
— Ну; прощай, — сказала императрица, завернувшись в накидку. — Бог тебе в помощь.
— Пусть и вам сопутствует счастье, ваше величество...
— Т-с-с, молчи. Уезжай скорее.
— Да, задерживаться не стану! — Перекупщик рыбы сел к рулю и поспешно направил барку снова к выходу из Босфора, к Принцевым островам.
Феофано по скалистому берегу начала подниматься к проезжей дороге: надо было отловить кого-нибудь из крестьян, направляющихся с поклажей в город, и за деньги уговориться выдать себя тоже за крестьянку, дабы обмануть стражу у ворот. Чтобы стать окончательно неузнанной, мать Анастасии зачерпнула придорожную пыль и измазала ею лицо: стала грязная, неопрятная, постаревшая лет на двадцать.
Вскоре ей попался возчик муки — юноша лет семнадцати, тощий и весёлый, в круглой соломенной шляпе и сандалиях на деревянной подошве. Он спросил:
— Как заплатишь, старая?
Женщину покоробило это слово, и она подумала: «То ли я действительно хорошо испачкалась, то ли в самом деле превратилась в старуху?» — вынула из пояса юбки маленький бриллиант, показала возчику:
— Видишь камушек? Он потянет на десять золотников.
— Врёшь, небось, подсовываешь стекляшку?
«Идиот! Как ты смеешь, раб!» — чуть не крикнула императрица в негодовании, но сумела сдержаться и ответила вежливо:
— Если сомневаешься, можем вместе зайти в ювелирную лавку, там тебе оценят.
— Хорошо, садись.
Две минуты ехали молча, а потом он заговорил:
— Ну, допустим, что камень настоящий. Как он у тебя, у нищенки, оказался? Может, ты кого-нибудь зарезала по дороге? Ценности взяла? И теперь меня тоже впутываешь в грязную историю?
— Не волнуйся, пожалуйста, — успокоила его Феофано, прислонившись спиной к одному из мешков. — Я тебе скажу... Я не нищенка, а, наоборот, знатная матрона, брошенная мужем в монастырь насильно. Он влюбился в другую. Захотел от меня избавиться... Я ушла из монастыря и бреду уже две недели. Возвращаюсь в Константинополь, чтобы с ним рассчитаться.
Около ворот выстроилась очередь. Прибывающих в город тщательно осматривали, брали пошлину за вход.
— Кто такие? — задал вопрос охранник, глядя сурово на Феофано.
— Мы крестьяне из предместья Амасии, — бодро назвался юноша. — Едем в дом к своему господину — Никанору Эпирскому — и везём для него муку.
— Сколько всего мешков?
— Одиннадцать.
— Развяжи-ка вот этот.
— Слушаюсь, господин. Помоги мне, Базинда, — обратился он к Феофано жестами, а потом пояснил охраннику: — Женщина глухонемая. У неё дочь в Константинополе, в доме у Никанора прислужницей. Едет её проведать.
— Ясно мне всё с тобой. За себя, за товар и немую должен заплатить полдинария.
— Дорого, господин! — возразил ему возчик. — Мы всегда отдавали на четверть меньше.
— Поперечь мне ещё! — рассердился тот. — Живо разверну — да ещё и всыплю!
— Вот порядки, — закряхтел молодой человек, доставая монету. — Скоро золотник будут брать за вход.
Наконец телега проехала, и колёса её застучали по булыжникам мостовой.
— Ну, Базинда, прощай, — улыбнулся юноша. — Или как тебя?
— Это не имеет значения, — женщина взмахнула рукой. — На, держи бриллиант. Да хранит тебя Бог, добрый мальчик. Я твою услугу никогда не забуду.