Иоанн Цимисхий — Вам не враг. Более того: Иоанн хочет мира с Вами. И протягивает руку дружбы.
Если пожелаете, присоединяйтесь к нам. Гарантирую личную неприкосновенность и высокое положение в нашей армии. Кроме этого Иоанн велел передать, что намерен после поражения русских сделать Болгарию частью Романии и готов назначить Вас в Преславу наместником. Это уникальное предложение. Что за участь ждёт Вас у князя? В лучшем случае прозябание в Киеве. В худшем — смерть. Но решайте сами. Если согласитесь, то Мария поможет Вам потайным ходом под землёй выбраться из города. Время есть до завтра. В случае отказа можете пенять на себя. Мы предприняли всё для Вас возможное.
С уверением в полнейшей искренности, Иоанн Куркуас, военный министр.
Года 6479 от Сотв. мира, месяца апреля, 9 дня».
Калокир сел на ложе. Посмотрел на Марию. Произнёс задумчиво:
— Значит, ты — связная ромеев? Я пригрел у себя на груди изменницу?
— Ну, во-первых, — сказала кормилица, — кто кого пригрел и на чьей груди — надо разобраться. Дело сложное. Во-вторых, от изменника слышу — или, я не знаю, ты русский, а не ромей?
В-третьих, я хочу для тебя добра. И, в конце концов, — для моей любви. Если ты сдашь меня Свенельду, то никто не выиграет. Если согласишься с предложением греков, есть надежда, что мы останемся вместе. Или нет?
Калокир молчал. Женщина впервые видела его таким грустным. Он свернул письмо и кивнул со вздохом:
— Делать нечего. Я согласен сдаться. Будь что будет. Положусь на милость Цимисхия; ведь в сложившейся ситуации — это мой единственный шанс.
Два часа спустя отпрыск херсонесского протевона находился в расположении византийцев.
Штурм болгарской столицы начался до рассвета. Греки в темноте подвезли к стенам города метательные машины и по знаку евнуха Петра начали забрасывать Преславу «греческим огнём» — зажигательной смесью из смолы, нефти, серы, селитры и прочего. Деревянные дома запылали. Жители, сорванные с постелей, в панике метались по улицам. Надо ещё добавить, что вода не гасила «греческий огонь», и поэтому половина дворов выгорела сразу. А с восходом солнца перешли в наступление штурмовые отряды. По специально приготовленным лестницам забирались на стены, поборов сопротивление гарнизона, открывали ворота и впускали всадников. Те рубили мечами всех, кто ещё боролся... Страшная картина: чёрный дым пожарищ, развороченные брёвна, трупы, кровь, крики, слёзы, беспощадные конники и разграбленные дворцы...
В середине битвы добрая Мария приказала сыну Ивану:
— Разыщи Свенельда. Выведи его по подземному ходу, а потом возвращайся в город.
— Мама, — изумился подросток, — почему одного Свенельда? Как же царь? Ты, Андрей и сестрёнки?
— Все останутся во дворце. Это будет лучше.
— Не боишься греков?
— Нас они не тронут. Им нужны не мы, а Борис.
— Вдруг его убьют?
— Не убьют, можешь мне поверить. Поспеши, пожалуйста. А иначе будет поздно.
Так Свенельд вместе с небольшим отрядом дружинников оказался вне опасности. Выйдя на берег Камчии и простившись с Иваном, воевода и его подручные отсиделись в близлежащем лесу, а затем, с наступлением темноты, избегая дорог, устремились на северо-восток, к Доростолу. В город они попали 16 апреля. А неделю спустя армии Варды Склера с Иоанном Куркуасом триумфально соединились, взяв обескураженных русских в плотное кольцо. Началась осада Доростола.
Между тем Иоанн Цимисхий одержал внушительную победу в Малой Азии: разгромил сирийцев, взял огромное число пленников и верблюдов, захватил богатые города и присвоил несметные сокровища. Возвратившись в Константинополь, он не стал праздновать победу и буквально через день-другой поскакал на север, в Болгарию. Василевс оказался в Преславе на исходе июня. Тут он встретился с Калокиром, опекавшим царя Бориса. Сидя на террасе дворца, оба говорили о сложившейся ситуации.
— Положение русских бесперспективно, — сообщил патрикий, заложив ногу за ногу, обхватив руками колено; он сверкал парчой и бриллиантами на шапочке; на губах его играла улыбка. — В Доростоле, или, по-ромейски, в Силистрии — голод, мор, болезни. Скоро они не выдержат и сдадутся.
— Сколько у князя боевых единиц? — дрогнул рыжими ресницами Иоанн; он одет был значительно скромнее; только диадема и красные сапоги говорили о его высшем титуле в Византийской империи.