Он крепко затягивался и пускал клубы дыма прямо перед лицом, ночь прыгала в пьяных от никотина глазах, ноги стали ватными и он, скатившись, проскользил по шершавой коре южного древа и сел, обессиленный, на корточки. Ему казалось, что его примут за наркомана и упрячут за решётку. Правильность, самоконтроль ещё звенели в нём. Вязкий, тугой после жаркого дня воздух душил. Ему сильно хотелось пить, он был уверен, что сможет выпить несколько литров залпом. Он купил воду сначала в одном, затем в другом лотке вдоль набережной. Ему хотелось вина, но вязкая ночь туманила и без того. Словно рефрен повторялись в нём мысли о том, что он будет делать с таблетками, купленными в аптеке, как он незаметно всё устроит. Он бродил по улицам, задавленный ночью, не чувствующий времени, пока не наткнулся на знакомую калитку постоялого двора.
В один из вечеров перед визитом в аптечный пункт, П. спустился в беседку, в надежде встретить старика. Они о чём-то горячо спорили. В итоге Северо обещал свой генеральный и сокрушительный аргумент предоставить на будущее утро. И вот в ранний час Амали и П. с ужасом вскочили со своей кровати, не понимая, что кругом твориться. Казалось, началась какая-то историческая бомбёжка немецкой авиацией. Играла громкая музыка, словно иерихонская труба, оглашая округу в утренней тиши. В добавок в потолок что-то убийственно стучало. Когда П., замотавшись наскоро простынёй, выскочил на общий балкон, то увидел, как из окна мансарды высовывается взъерошенная голова Северо с лицом, растянутым в блаженнейшей улыбке создателя всего сущего. В зубах старика торчит самая вонючая из его сигар, а в руках виднеется черенок не-то метлы, не-то лопаты. Старик неистово колотит толстой деревяшкой в пол и кричит охрипшим дряхлым голосом в окно своей мансарды: «Эй, маленький принц, ты слышишь это? Это биение сердца, встревоженного сердца Бетховена, тебе никогда не понять, малец, и не почувствовать это так, как мне! Слушай, сосунок, слушай, слушай, слушай!». Старик колотил из последних сил, темпераментная музыка вырывалась из трещащих, плюющихся от невыносимой натуги, динамиков. Отчаянно завывала первая скрипка, оглашая наэлектризованную тему бетховенской фуги, затем пламя пожара звуков захлестнуло и альт, и виолончель. Мелодии переплавлялись в котле гениальной мысли, казалось, хаотичные в множестве деталей, в общем звуковом полотне они представляли оголённые пульсирующие мышцы титанического тела гиганта, который в великой натуге преодолевает то, что не суждено преодолеть простому смертному. Северо словно видел перед собой эту картину и экстаз переживания огромной волной захлёстывал его, закручивал и уносил в океан, где льёт дождь, небеса сверкают, разрываемые многочисленными молниями, всё грохочет и бурлит. Как одинокий капитан на гибнущем с стихии судне, старик глядел из окна своей мансарды, как с мачты корабля, его разбросанные по лбу грязные волосы как будто были залиты солёной океанской водой. Тем временем внизу уже толпились ошарашенные постояльцы. Хозяйка с выпученными глазами бегала по двору, зачем-то ударяя скалкой о жестянку таза, тем больше добавляя шума, и кричала: «Сильвестро, безумный старик, я сегодня же тебя выгоню!». А скульптор, господин Северо, невозмутимо продолжал долбить черенком в пол и орать, раздирая себе глотку. Кто-то позже рассказывал, что лучшие моменты спектакля были отчётливо слышны до самого побережья. При всём комизме, эта акция вызвала в душе господина П. глубокие переживания. Тайна конечной цели как бы сверкнула одной из своих граней в картине великой бури человеческих страстей.
Перед этим случилось ещё одно событие. Скульптор, господин Сильвестро Северо пригласил в свою мастерскую господина П. и его супругу Амали. Молодая женщина была напугана безумным видом старика, устроившего «утренний концерт». С первого дня она заметила в его глазах огонёк неординарности гения, который обыватели обыкновенно принимают за тень безумия, сторонятся таких людей, страшась их необычности. Неопрятный внешний вид скульптора, ранняя изношенность его морщинистого, сухого тела, волосы, которые казались ужасающе грязными, скатанными в колтуны из-за отсутствия расчёски отталкивали, как и запах старых кожаных чемоданов, издаваемый телом, как и постоянный винный перегар и табачная смоль на усах. Этими неприязненными, даже брезгливыми чувствами был продиктован отказ от приглашения на экскурсию, куда с большим интересом направился её муж.
Большинству людей мансарда представляется крайне уютным, романтичным по духу помещением, где на подоконник набросаны мягкие подушечки, стоят напольные светильники, пухлые диванчики и креслица, лежат пушистые ковры и всюду чистенько и хочется ходить босиком, или в тоненьких носочках. В мансарде скульптора творился жуткий бардак. Ступать приходилось аккуратно, опасаясь наткнуться на битое стекло винных бутылок, протискиваться среди нагромождённой мебели, боясь уронить или маленькую статуэтку, или задеть небольшую полочку, или этажерку с какими-то инструментами, заготовками, неотёсанными породами и прочим. Можно было легко запнуться об ведро с мутной глиной, задеть кучу тряпья, загреметь старой птичьей клеткой, или другим хламом. Всё было окутано пеленой непроветренного табачного дыма, который висел в лучах света, смоль которого осела на скосах крыши и рамах окна. Северо кряхтел, бранился, ударяясь об собственную рухлядь, отбрасывал ногами мешавшие вещи и в один момент сбросил простыню с громоздкого предмета, стоявшего прямо в центре помещения. Эта была скульптура мужчины, напоминающая роденовского мыслителя. П. был удивлён, как эта громада камня не проломила пол, но вскоре им овладело какое-то захватывающее, приятное чувство, словно ему позволили в знаменитом музее взойти на ограждённый от всех прочих постамент и разглядеть сверхценный шедевр непосредственно вблизи, ему одному выпала великая честь запросто потрогать руками миллиардной стоимости экспонат и теперь у него есть что-то такое, чего нет у простых обывателей – воспоминания уникального момента.