Вдруг Амали в страхе схватилась за живот. Последние дни она была уверена, что там что-то крохотное уже появилось и начинает развиваться, но сейчас ей показалось, что в глубине перестало биться что-то новое, маленькое сердечко её сына, продолжения П. Пока она ещё верила, что всё было не зря, их любовь достаточно крепка, чтобы побороть любое горе. Девушка гладила ещё прежний, такой, как в день их приезда на курорт живот, и, повернувшись к зеркалу, увидела дорожки прокатившихся слёз на щеках. Но женскую интуицию было сложно заглушить доводами разума, внутренний голос настойчиво твердил, что самое страшное для неё ещё впереди. Она всё ещё чувствовала на себе похабные пальцы пьяного мужчины, недавние радости совместных часов, как в толчее волн мешались с недобрыми предчувствиями, отчего внутри всё рвалось. Ей казалось, что она задыхается от натиска беспорядочных мыслей, спутавшихся чувств, ей стало страшно от ощущения незащищённости, она с отчаянием поняла, что осталась одна в своей мучительной тревоге. Из комнаты доносился громкий храп господина П., который казался сейчас совершенно чужим, чудовищем, произведённым на свет скульптором господином Северо.
В жизни Амали были истории, которые, всплывая в памяти, доставляли мучительный дискомфорт.
На последнем курсе университета, когда девушка вступила в пору пышного, как благоуханный майский сад сирени, цветения, когда её черты перешли в состояние зрелости, говорившей о материнском здоровье, взгляд получил особую серьёзность, которая появляется после того, как девчонка, вскружённая полётами на качелях со сверкающей улыбкой, переродилась, разобравшись практически в том, что такое мужчина. Амали часто принимала задумчивый вид, как бы усталости от прозы дней, вид, который говорил, что она столкнулась с первыми разочарованиями в отношениях полов и теперь ищет поэзии, пьянящей как вино, пока тело ещё на плаву в кипучих водах физиологической страсти, ещё до конца не перегоревшей с первых дней её открытия. Молодые поклонники Амали не понимали всей глубины этого задумчивого взгляда на мраморном, как у античной статуи, гладком совершенном лице, её облик манил, как аромат дорогих духов, подавлял волю и многих заставлял, как в тумане, не видя ничего, мечтать о прикосновениях к ней во сне и просыпаться в жгучем желании перевернуть с ног на голову душную комнатушку общежития, ради неё пойти разгружать вагоны, чтобы, развернув в итоге пачку денег, доказать свою мужскую состоятельность. Задумчивость взгляда Амали на лекциях понимал лишь один человек – ещё не старый профессор. Можно было бы сказать, что он был молод, но его вид стирал представления о возрасте. Он был ненавязчив и деликатен, ловко ткал паутину ласкающих самолюбие комплементов, точно угадывал настроение и виртуозно умел развеять тучки житейской грусти, словно поглаживая, говорил похвалу, хлопотал за прекрасную студентку в деканате. Амали это оценила, но бездушно кокетничала в ответ, мило улыбалась, смущённо поправляла волосы, время от времени удивлённо вскидывала глазки. Ей до щекотки нравилась эта игра и забавляла мысль о том, как это выглядит со стороны. Она первая написала ему в соцсетях. Это была точка невозврата.
Он ей не нравился, девушка не знала за что можно было зацепиться в этом, как ей казалось, персонаже мультфильма, кроме тонкого ума. Между тем профессор был перспективен, имел полезные связи, знакомых, как говорят, в министерстве, ездил на хорошем автомобиле и, конечно, не был женат не только потому, что провёл всю молодость за книгами и диссертацией, накопив прослойки жира, затуманившие мужские прелести в виде пресса и подтянутой грудной мускулатуры, но и потому, что при разговоре пришепётывал и неконтролируемо брызгал слюной, пах едким потом, отрицая при этом существование дезодорантов, и даже в самых незначительных деталях беспощадно демонстрировал свою катастрофическую неопытность романтического общения с женщинами. При этом он цитировал великих поэтов и философов, подавал руку, открывал двери, двигал стул и знал ещё множество статей этикета, чем выгодно отличался от пошлых, грубых и неотёсанных студентов-сверстников Амали. Но не только это странным образом притягивало девушку. Она не подозревала, что в ней созревал некий байроновский герой с декларацией протеста обыденности. Угрюмый Чайльд-Гарольд пробудился в ней и требовал пуститься в неизведанные дали духовных островов, покрытых тоскливыми туманами. Она не представляла себе ясно эти образы, но если бы в тот момент кто-нибудь подсказал ей открыть известную книгу, то она вряд ли смогла бы оторваться, хотя многое оставалось бы для неё до конца не понятным. Как раз профессор и создавал в её душе различные маячки, которые бросали луч света в ночи её депрессии, упоминая о различных писателях и их книгах, которые могут ей помочь разобраться в собственной душе, и она с порывистой надеждой шла на их свет. Её не просто раздражала глупость и плоскость самцов с накаченными мышцами, они продолжали её притягивать своей мощью, ей хотелось бросить вызов предсказуемости завтрашнего дня. В блеске глаз скульптора Северо Амали, вероятно, заметила нечто из тех дней, загадочного Байрона, которого она так до сих пор и не открыла для себя, как тайную обитель, куда стремится сметенный дух в желании слиться со своей стихией.