То, что было истинно, что медленно, но верно приближало его к конечной цели, осталось позади, в тех днях. Как сквозь пальцы вода, из его жизни уходило всё наивное, доверчивое завтрашнему солнцу. Старик Северо рисовал ему другую жизнь. Эти картинки сплетались из его туманных фраз, странных жестов, из описаний виденного всюду, таких ни на что не похожих описаний; из книг и музык, которые он то мурлыкал, то рокотал глухим басом; из его непослушной седой копны волос, пропахших табаком и вином. С Сильвестро господин П. верно шёл к конечной цели, и она была очевидно не достижима в посюстороннем мире; она проглядывала, как райская поляна сквозь сухие скрюченные ветви, в изгибах тонких мелодических линий мазурок Скрябина, шершаво звучащих со старой пластинки в мастерской скульптора, просматривалась в репродукциях полотен Босха, Брейгеля, Левитана и Айвазовского, начала отдалённо раскатываться в апокалиптических зовах меди Реквиема Верди. П. всё больше хотелось слиться с проявлениями творящего духа, прожить каждый отдельный голос в хорах Генделя и квартетах Бетховена. И тут, как острая пика, прорвались в памяти первые звуки «Большой фуги» Бетховена, которую он впервые услышал с мансарды Сильвестро ранним утром. Пронзительная малая децима ре минора ударяла в виски, как приближение дула револьвера, заставляла зажмурить глаза, съёжиться всему нутру и затихнуть на обрыве скалы, схватиться за край, как за последний миг жизни, зависнув над глубокой пропастью. Эта пика Бетховена нещадно колола всё удобное, спокойное, что было в прошлом господина П. Почему-то эта истерзанная децима ненавидела в нём Амали, императивно желая расщепить её, заполнить всё пространство внутреннего мира одиночеством, глухим, сумрачным, но правдивым, как хлёсткий холодный ливень, пробивающий землю.
Но почему-же нельзя пустить в свой новый мир Амали? В ответ он вспоминал множество маленьких мгновений своей жизни. Не простой была задача собрать их, чтобы увидеть общий план, понять, где закрались опасные противоречия. Он вглядывался в себя и через пелену сложных умозрительных рассуждений, теоретизирования, того, что он называл «для-себя кантианством», сложно было распознать истинные чувства к Амали – через неё он ещё больше любил себя. В спокойном ритме шла череда положительных, сомнительных и отрицательных ощущений от прожитого вместе, и все эти ощущения были равнозначны друг другу. Теплота и нежность сменялись холодностью, скепсисом. И вот в один прекрасный момент старик Северо вторгся в их идиллическую жизнь и занял в ней хозяйское место, фактически – место Амали. Но неужели сам П. это допустил? Внутренняя улыбка светлела в нём, когда он постепенно стал додумываться, что хочет быть столь же свободным для себя от других, как скульптор Северо. Неограниченные пространства фантазийных творческих миров расширяли упругую сферу его бытия, в ней размещалось непостижимое разумом разнообразие творческих решений, как неограниченно множество комбинаций шахматиста. Парить в ежеминутно расширяющейся вселенной своей мысли, которая в обращении даёт всечеловеческую творческую мысль, – вот чего хотел для себя П, что заставляло сейчас участиться его дыханию. Чувственная сторона внешних впечатлений скрылась в тень, на передний план выступили со временем забытые ощущения единения с творящим духом, которые он испытывал, когда, в том числе, выходил на театральную сцену. Как бы не старалась Амали, она не могла воспроизвестись в этой вселенной, как думалось П., хотя бы через то наивное возрождение сценических ощущений, которое она натужно пыталась проделать из вечера в вечер. Но ему не было жалко живого творения, возможного ребёнка, которого теперь не будет по его воле. Он весь обратился в какое-то рыцарское хладнокровие, закованное в доспехи молчаливого безразличия. Ему казалось, что он почувствовал в себе новое могущество решать не только свою, но и судьбу Амали. Он словно забыл, что отчасти, уже позволил однажды себе эту привилегию, когда присвоил ей это имя, ненавязчиво, словно оно должно было за ней быть.