Мирянин уделяет много времени и прилагает много сил, чтобы подготовиться к паломничеству. Отправиться в путь можно только после того, как все улажено с работой, финансами, здоровы близкие и с ними налажены добрые отношения. Нельзя выполнять этот важнейший обряд, имея, например, долги или находясь в ссоре с близкими. Сердце и мозг должны быть свободны от мирских проблем, чтобы общаться со святынями и для внутреннего самосовершенствования. Разобравшись с делами, человек отправляется в паломничество в приподнятом, праздничном настроении. Он проникается чувством, что взялся за выполнение благородного и святого дела.
Часто люди отправляются к святым местам группами. По пути они встречаются со странниками из других мест, заводят новых знакомых, беседуют с ними о вере и о мирских делах. Паломники-джайны стараются не пользоваться транспортом, так предписывает им древняя традиция. Это связано с тем, что они выступают против причинения зла другим, а под колесами могут погибнуть разные букашки, муравьи. Когда они идут, то внимательно смотрят под ноги, а наиболее глубоко верующие подметают себе дорогу специальными метелками. Эти люди не разводят огонь — ведь он тоже может кого-нибудь погубить. Они тщательно фильтруют через полу одежды питьевую воду. Многие джайны носят специальную повязку, закрывающую рот и нос, дабы не вдохнуть какое-либо крошечное насекомое.
Медленно и торжественно движутся группы паломников по дорогам страны, особенно те, кто относится к секте шветамбаров, или «одетых в белое». Путаясь в полах длинных одежд, когда дыхание затруднено повязкой на лице, а руки заняты узелком со скромной поклажей и метелкой, эти в основном пожилые люди упорно бредут к своей цели, туда, куда влечет их вера. Так в течение многих веков, пешком и только пешком, проделывали они свой изнурительный путь. Но наш век вносит свои коррективы даже в строгие каноны джайнов. Теперь никто не осудит, если до места паломничества они доберутся автобусом, поездом или приедут на автомобиле.
По дороге в Параснатх мы увидели много паломников. Нас это весьма удивило, ведь мы отправились туда в обычный день, и никаких специальных фестивалей там не намечалось. Не все они были в ритуальных одеждах. Мы обратили внимание на то, что паломники, ехавшие на автомобилях и на мотороллерах, одеты в европейские костюмы. Люди путешествовали семьями — тут были и дети и старики.
Сначала нам показалось, что до горы буквально рукой подать. Но прошло часа два, а мы все никак не могли приблизиться к ней. Дело в том, что дорога как бы описывала гигантскую петлю вокруг горы. Наконец мы добрались до склонов, покрытых изумрудной зеленью, и оказались в зарослях джунглей. Чем ближе мы подъезжали, тем быстрее улетучивалось мистическое чувство, производимое горой на расстоянии. Вот и железнодорожная станция, и белые стены храмового городка.
Вокруг ни селений, ни полей — лишь джунгли. Они покрывали равнину и вплотную подходили к беломраморным стенам городка Параснатха, расположенного у подножия. Это довольно странный городок — здесь нет ни жилых домов, ни магазинов — только шатровые башни храмов и причудливые «колонны самоутверждения», которые, словно острые пальцы, указывали на небо. Кое-где причудливо торчали верхушки деревьев папайя.
Машина сделала крутой поворот и замерла на площадке. Дальше пути не было. Наступил момент, когда нужно было покинуть ее спасительную скорлупу и, преодолевая робость, выйти и окунуться в чуждый нам мир. По тому, как на нас смотрели люди на площади, мы поняли, что европейцы здесь не частые гости. Мы вспомнили напутствия Аджаны. Он взял с нас обещание, что обязательно поднимемся на гору. Аджана предвидел момент, когда мы почувствуем робость и некоторую неловкость, но заверил, что наше появление там не оскорбит религиозных чувств джайнов, ведь они дружелюбны и всегда придут на помощь, если таковая потребуется. У нас не было причин не верить Аджане. Во-первых, мы знали друг друга полгода, а во-вторых, были не просто знакомы… Однажды он назвал нас своими братом и сестрой. В Индии подобное случается не часто, но если такое происходит, значит, между людьми установились особые отношения. С его стороны этот шаг был продиктован признанием нашего искреннего участия в его судьбе, интереса к его Родине.
ПОДАРОК БРАТУ
Аджана всегда с большим интересом слушал рассказы о нашей жизни, рассматривал фотографии и открытки. Однажды он задал свой сокровенный вопрос. Обычно этот вопрос можно слышать только от индийца, с которым сложились доверительные отношения. Задают его не из праздного любопытства и не в первый день знакомства. Но рано или поздно, порой с извинениями и оправданиями, его время приходит.
Для любого индийца, независимо от того, является ли он индусом, парсом, джайном, сикхом, мусульманином или буддистом, религия существует не сама по себе. Она — часть его образа жизни, жизненная философия и культура. На нас они смотрят как на людей из страны, где религию рассматривают как опиум для народа, относятся как к пережитку прошлого, анахронизму. В глазах индийца человек, называющий себя атеистом, не только ни во что не верит, но и ведет пропаганду против религии. Главное, что волнует индийца, — это проблемы морали. Есть ли она у атеиста, каковы его нравственные устои? Религия занимает такое огромное место в жизни индийца. Если он от нее отказался — значит, просто-напросто перестал быть индийцем. В Индии не каждый носит традиционные знаки принадлежности к той или иной вере. Довольно часто приходилось встречать людей, которые говорили, что родом из семьи индусов, но религиозных верований не придерживаются. Затем наступал какой-то важный момент в их жизни, например время вступать в брак, и тогда они начинали метаться между астрологами, сверять гороскопы и совершать индуистский свадебный обряд, ведя свою суженую вслед за брахманом по семи магическим кругам у свадебного костра. Думается, что Индира Ганди, появляясь на важных религиозных праздниках и совершая необходимые обряды, делала это не только для того, чтобы поддержать свой авторитет главы хоть и светской, но в высшей степени религиозной республики. Она никогда не принимала важных решений, не посоветовавшись с астрологом. Семья Ганди постоянно проявляла религиозную терпимость. Так, младший сын Индиры Санджай произвел глубокое впечатление на индийцев тем, как была устроена его свадьба. Мать Санджая принадлежала к высшей индуистской касте браминов, а отец был парсом. Женился Санджай на девушке из семьи сикхов, а свадьба происходила в доме друга семьи — мусульманина. Но индийцы в своих лидерах хотят видеть также и образец ортодоксальной веры. Пока Раджив Ганди находился вдали от политических дел, мало кого волновало, что он женат на итальянке. Но когда он стал премьер-министром, его брак был осмыслен заново. Так, теперь в мемориальном музее Индиры Ганди девушки-экскурсоводы с восторгом рассказывают о супруге Раджива:
— Она была итальянкой.
Услышав такие слова, иностранец невольно восклицает: —Разве она умерла?!
Но индиец всегда поймет все правильно, без докучливых вопросов. Ему не надо объяснять, что Соня Ганди, восприняв индуизм, перестала быть для индийцев чужой, теперь она уже не итальянка.
Они безоговорочно отождествляют национальность с вероисповеданием. Поэтому при знакомстве с советским человеком срабатывает сигнал тревоги: «Осторожно, атеист!» Индийца не беспокоит, что человек может нарушить их религиозные принципы (они слишком устойчивы), в силу вступает простое человеческое любопытство. Настороженность связана лишь с боязнью осквернить себя контактом с человеком, который с отказом от религиозной догмы мог утратить и мораль. Поэтому к такому человеку долгое время присматриваются, изучают и, лишь убедившись в его «моральном здоровье», стараются выяснить, что лежит в основе нравственного облика советского человека. Порой они понимают ситуацию так, будто философия марксизма-ленинизма — просто другая религия.
Такие беседы всегда были трудными и долгими. Нельзя с уверенностью сказать, что удавалось кардинально повлиять на точку зрения собеседника (такую задачу никто не ставил), но обмен мыслями о морали и нравственности явно способствовал лучшему пониманию друг друга. Иногда споры с Аджаной были довольно горячими. Он легко соглашался с тезисом о цели жизни, но совершенно не мог понять, в чем ее смысл. Его ошеломляла мысль, что человек сам хозяин своей судьбы. Правда, он соглашался, что человеческие возможности самосовершенствования практически безграничны, но не в состоянии был абстрагироваться от эгоистического индивидуализма дигамбара, в силу которого бытие человека замыкается на нем самом.