АСКЕТ И ЕГО ОБЕД
Неожиданно тишину в храме нарушили паломники, которые спешили добраться до платформы по ступеням. Они не обращали внимания ни на ступы, ни на Ришабху. Причиной ажиотажа стал аскет-дигамбар. Он неторопливо брел вдоль ступ. Потом мы еще долго гадали, как этот человек оказался на платформе и как мы умудрились пропустить момент его появления, хотя и сидели на скамейке, откуда просматривался храм и подходы к нему. «Одетый в небо» в одной руке держал пышную метелку, а в другой медный кувшин.
Аскет был довольно молод, не старше тридцати лет. Почему-то под влиянием рассказов Аджаны о старом отце и поучительных древних историй Джайпурии сложился стереотип, что аскетами становятся пожилые люди, имеющие большой жизненный опыт «в миру». Нам хотелось спросить, что думает по этому поводу Джайпурия, но его уже не было рядом. Он, как и другие, спешил навстречу аскету. Паломники снимали прах со святых ног, замирали в приветственном жесте — «намаете». Казалось, аскет не замечает подобострастия паломников. Иногда он взмахивал метелкой, и нельзя было точно понять, то ли он отмахивался от докучливых знаков внимания, то ли, словно священник, размахивающий крестом, благословлял их. Лицо святого было бесстрастным. Он даже не щурил глаза от лучей яркого солнца. Вот он остановился у лестницы, как нам показалось, оценивая производимый эффект.
Чем дольше мы наблюдали за дигамбаром, стоящим на лестнице, тем больше крепла уверенность, что под личиной спокойного безразличия пряталось изрядное честолюбие и даже позерство. Хотя он и не звал фотографировать себя, как старики шветамбары, но и не возражал против этого. Уже все паломники, сбежавшиеся к лестнице, отдали ему почести, а он продолжал стоять как бы в ожидании новых знаков внимания. Наконец он двинулся вниз по ступеням, ловко смахивая метелкой с абсолютно чистой поверхности букашек, которые якобы там проползали. Толпа двигалась вслед за ним на почтительном расстоянии. Аскет шел к ближайшей дхармашале, где его встречала другая толпа паломников. Приветствуя, они расступались, освобождая святому путь во двор. Он вошел и остановился, ожидая приглашения к столу.
Как мы уже писали, аскеты сами не едят. Их кормят. Они никогда не просят поесть. Если ему пищу не предлагают, он продолжает голодать. У джайнов есть легенда, будто Ришабха, известный и как первый аскет, выполняя добровольный обет, не принимал пищу и воду шесть месяцев. Когда срок обета истек и можно было утолить голод, ему пришлось не есть еще шесть месяцев, ведь в те времена никто еще не знал, что аскета надо кормить. Годичный пост Ришабхи был прерван после того, как измученного странника накормил правитель города Хастинапура. Люди, устыдившись того, что произошло с первым аскетом, теперь спешат предложить аскету еду, которую он милостиво принимает. От пищи он отказывается в том случае, если ее предлагают в то время, когда он постится. Все уже знают: если аскет отказывается от помощи людей, значит, она не требуется. Когда же аскет сам приходит к местам, где его могут покормить, как случилось с дигамбаром, за которым мы наблюдали, это значит, что пост окончен и обет выполнен. И люди спешат быть ему полезными, ухаживают за ним.
Обед дигамбара — удивительное зрелище. Он восседал на земле в центре двора дхармашалы. При этом его лицо не выражало никаких эмоций. Дигамбар не проронил ни слова и ни на кого не смотрел. Вокруг него толпились паломники. Они с обожанием смотрели на него. Из распахнутой двери кантина дхармашалы спешили другие паломники с полными тарелками и мисками в руках. Вынести еду для святого, особенно в таком месте, как Параснатх, — величайшая честь. И те, кому посчастливилось вовремя ухватить на кухне блюда, теперь стояли в очереди к аскету. А он тем временем неторопливо разглядывал протянутое угощение и кивком головы давал понять, будет его есть или нет. Его не интересовали вкусовые качества пищи, а заботило лишь одно — не попало ли в тарелку какое-нибудь незадачливое насекомое. Паломники кормили дигамбара руками — зрелище, прямо скажем, малоприятное. Представьте себе взрослого голого мужчину, всего в крошках и с перепачканным лицом! Аскет ел много. Казалось, он никогда не насытится. Насытившись, он стал отвергать протянутую пищу. Лицо Джайпурии буквально светилось от счастья, ведь ему посчастливилось кормить святого!
К ВЕРШИНЕ ПАРАСНАТХА
Солнце стояло в зените, и нам надо было торопиться, ведь путь на вершину горы был неблизким. На склоне сквозь деревья просматривалась дорожка, ведущая вверх. Джайпурия с семьей оставались внизу. На гору они собирались подняться на следующий день, а нам надо было везде побывать сегодня. Когда мы выходили из городка, нам пришлось отбиваться от настойчивых предложений отправиться к вершине на носилках. Сухоньких и жилистых носильщиков наш отказ огорчил, ведь они были готовы донести нас до вершины бегом.
По мере того как мы поднимались, срезая, где возможно, углы на поворотах серпантина, перед нашим взором открывался все более захватывающий вид на городок. Сверху он был похож на сказочный замок, но без бастионов и неприступных стен. Городок со всех сторон был окружен джунглями. С высоты четко просматривались компаунды. Было видно, как толпа снова сопровождает какого-то аскета, который пришел пообедать. А вдруг это отец Аджаны? Подсознательно мы все-таки надеялись его встретить. Чем выше мы поднимались, тем чаще видели аскетов: медитирующие святые, устроившиеся то тут, то там подальше от дорожки, напоминали застывшие изваяния. Изредка покой склона Параснатха нарушало шарканье босых ног. Это носильщики спешили со своими поклажами. Люди на носилках дремали, утомленные полуденным зноем и обилием впечатлений от общения с заветными святынями. Носильщики двигались бегом и только по дорожкам. Заунывно позвякивали их керосиновые лампы, прикрепленные к верхней перекладине носилок. С наступлением темноты они будут освещать им путь назад. Вот очередные носилки пронеслись мимо и скрылись за поворотом, и снова наступила тишина.
С того дня прошло много лет, но больше всего нам запомнились тишина и безмятежное спокойствие Параснатха. Даже ажиотаж с кормлением аскета показался наивной игрой, после того как довелось присутствовать на одном из самых экзальтированных праздников джайнов. Но это случилось уже на юге страны, в деревне Шравана Белгола, расположенной в 150 километрах от Бангалура, куда нас привела командировка.
ШРАВАНА БЕЛГОЛА
Когда мы приехали в эту деревню, она нам показалась полусонной, да и проживало в ней не более пяти тысяч человек. Но в одно тихое утро сюда устремились автобусы, повозки, запряженные волами, грузовики, такси и автомобили, а вместе с ними — тысячи людей. Буквально за ночь в окрестностях Шравана Белголы выросло одиннадцать палаточных городков. Там обосновались паломники и появилась передвижная телефонная станция. Несколько тысяч полицейских и их добровольных помощников патрулировали улицы, контролировали движение транспорта, помогали справиться с нахлынувшим потоком фанатичных верующих.
Число прибывших оценивалось в пятьсот тысяч человек!
Шравана Белгола лежит у подножия горы Индрагири. Эта гора значительно ниже Параснатха и не столь впечатляюща. Скорее ее можно назвать холмом, а не горой. На Индрагири возвышается двадцатиметровый каменный колосс — монолитная скульптура младшего сына Ришабхи Бахубали. Для непосвященных она выглядела весьма заурядно. Правда, поражали размеры. Мы осмотрели колосс в первые дни приезда и, занятые работой, забыли о его существовании. И даже представить себе не могли, что он может стать объектом такого неистового поклонения.
В день, когда сюда хлынули толпы паломников, статуя, возвышающаяся над колышащимся людским морем, над тучами пыли, словно преобразилась, наполнилась новым содержанием. Обнаженная фигура стояла очень прямо, символизируя достижение нирваны. Тот, кто поднимался на Индрагири из деревни, сначала видел широкий лоб, плоские щеки, удлиненные мочки ушей и только потом тело с короткими ногами, которые до колен оплетают каменным орнаментом ветки вьющегося растения. Высекая сначала голову, древний скульптор так увлекся, что, вероятно, утратил чувство пропорции. Серая, твердая, холодная, с застывшей улыбкой статуя безмятежно царила над суетой и кажущейся неразберихой там, внизу, и словно мираж нависала над всем происходящим.