‒ Да, ‒ кивнул я, ‒ сейчас.
Рядом с плакатом об опасности перехода железнодорожных путей в неположенном месте я ногтем подбросил монетку. Две копейки кувыркнулись в воздухе и легли на ладонь гербом. Орел. Следующий бросок. Решка. Еще один. Снова орел. Да чего они чередуются-то?
Кассир стукнула пальцем по стеклу.
‒ Парень!
Я обернулся.
‒ Через десять минут у меня перерыв! ‒ сказала кассир.
‒ А в левой кассе? ‒ спросил я.
‒ Там нет никого.
‒ Но будет?
‒ Через полчаса.
‒ Я быстро, ‒ сказал я. ‒ Мне нужно подумать.
Две копейки, хоть убейте, никак не хотели выпадать три раза одной и той же стороной. Ну, заколдованные, что ты скажешь? Решка, решка, орел, решка, орел, решка, орел, орел, решка, решка, орел, орел, решка. Дыши на них, не дыши, три, не три, у них все свое: орел, решка, орел, орел, решка…
Я подкинул монету, наверное, раз сорок и ни разу не получил нужного результата. К тому же я вдруг осознал, что не помню, к какому окошку в каком случае подходить. Вот засада! Три орла ‒ левое? Или три орла ‒ правое?
Я вспотел.
Зал так и оставался пустым. За окном беззвучно прошмыгнул локомотив. Заглянул, приоткрыв дверь, милиционер. Если он и обратил на меня внимание, то без какого-либо интереса. Я подбросил монету еще раз тридцать и, наконец, дождался момента, когда выпали три решки подряд. Только вот к какой они вели кассе?
Впрочем, растерянность моя продолжалась недолго. Судьба распорядилась сама. В окошке правой кассы я обнаружил табличку: «Перерыв». Женщина-кассир дожидаться меня не стала. Поэтому я встал к левой кассе и заодно изучил расписание. От нашего города до Крупяновки было семь остановок, и предпоследней значилась Еламня, поселок едва на пятьсот человек. Билет до нее стоил не пятьдесят семь, а пятьдесят одну копейку. Я подумал, что Мишка от Еламни, возможно, пойдет пешком.
Или проедет «зайцем»?
Да хоть как!
Я вновь разозлился на своего друга. Всего-то ‒ билет купить! Ага. Давай, Вовчик! Ну, погоняют тебя толпой по городу. А кого не гоняют? Спорт! Зарядка! Тренировка! Ну, женщина прилипнет к тебе как банный лист. Так ведь тоже ‒ чего плохого? Грудь не помацал ‒ лох. Не каждый день предлагают.
‒ Заткнись! ‒ прошипел я Мишкиному голосу в голове. Заткнись, ради всего хорошего!
Голос умолк. Испугался.
А приобретение билета прошло неожиданно гладко. Худая женщина-кассир с тусклым, усталым взглядом спросила: «Куда?». Я сказал: «До Крупяновки». Потом поправился: «Простите, до Еламни». Женщина спросила: «Один?». Я сказал: «Да. На завтра». Женщина сказала: «Пятьдесят одна копейка».
Простучал билетный аппарат.
И все.
Сорок девять копеек сдачи ‒ две двадцатикопеечные монеты, одна номиналом в пять копеек, одна в три копейки и одна ‒ в одну. И билет. Светло-коричневый прямоугольник с номером, маршрутом и датой, пробитой в верхнем углу.
Остался последний-последний пункт, думал я, шагая от вокзала к дому. «Грибок». Интересно, Мишка забежит попрощаться? Есть у него элементарное чувство благодарности? Как он, вообще, себя будет чувствовать ‒ с билетом, но теряя меня?
Или заглянет, скажет: «Прощай» и рванет на вокзал?
Почему-то я все больше был уверен, что Мишка исчезнет по-настоящему. Доберется до своей Крупяновки и исчезнет. Глупость, скажете? А вы когда-нибудь верили в невозможное? Невозможное случается время от времени, между прочим. Оно случается, потому что не такое уж и невозможное. Как тросик с инопланетного корабля.
Небо потемнело. Заморосило. Я застегнул куртку, предварительно спрятав билет в карман. На углу дома меня ждала Таня.
‒ Вовка! ‒ Она бросилась ко мне, я даже не успел ничего понять. ‒ Я тебя весь день ищу!
‒ На меня объявили охоту? ‒ спросил я.
Таня улыбнулась. Невысокая. Стройная. В бежевом плащике.
‒ Я. Я объявила на тебя охоту.
Я развел руки.
‒ Вот я.
‒ Пошли! ‒ поймала мою ладонь Таня.
‒ Куда?
‒ Ко мне!
‒ С чего это?
‒ Мама уехала на дачу к тете Любе. У тети Любы какой-то небывалый урожай всего, и она не справляется.
‒ Кабачки атакуют?
Таня рассмеялась. Ее всегда смешили мои шутки.
‒ Ага. Военные действия.
Мы развернулись, и детская площадка с «грибком» принялась отдаляться от меня. Фонарь, освещавший ее, вдруг погас. Я вывернул руку из Таниной ладони.
‒ Тань, мне на секундочку.
‒ Нет!
Я удивился ее голосу. В нем прорезались стальные, ранее не ведомые мне нотки. Словно мою девушку подменили.
‒ Тань, тут одной ногой там…
‒ Тебе нельзя!
Таня смотрела на меня, и на ее лице дрожали губы, а в глазах что-то дергалось.
‒ Таня.
‒ Не ходи!
‒ Куда «не ходи»?
‒ Куда ты хочешь, не ходи.
Я оглянулся на «грибок».
‒ Что может случиться?
‒ Все!
‒ Тань.
Я попробовал взять ее за руку, но она сердито отшагнула, словно устанавливая между нами границу.
‒ Ты серьезно? ‒ спросил я.
‒ Не ходи, хорошо?
Таня заглянула мне в глаза.
‒ Я не понимаю, ‒ сказал я. ‒ Я должен.
‒ Нет-нет-нет, ‒ замотала головой Таня. ‒ Ты ничего не должен. ‒ Ее речь стала быстрой, торопливой. ‒ Ты же не обещал. Ты просто выразил согласие помочь. Но ты мог столкнуться с препятствиями, которые были непреодолимыми. Что тут поделаешь? Ничего не поделаешь. Такое бывает. Проезд закрыт. Автобус ушел. Столб повалился, и провода электрические, понимаешь?
Она умолкла.
‒ Таня, ‒ прошептал я, ‒ неужели ты тоже с ними?
Мне чудился заговор, мне чудилось какое-то жуткое сообщество, которое скрытно захватило власть в городе и подчинило всех себе, лишь бы не дать Мишке выехать в Крупяновку. Зачем? Почему? Что происходит? Мне вдруг показалось, что я болен, что у меня серьезная болезнь мозга, менингит или еще что-то. Я, возможно, брежу, вижу то, чего нет, и слышу то, чего никто никогда не говорил мне.
‒ Таня…
‒ Все, пошли, пошли! ‒ Таня подступила ко мне, почти повисла, обнимая за шею. ‒ Пошли! Ничего плохого не случится.
‒ Но я…
‒ Вовка, ты слышишь меня? Пошли.
Я стоял, как осел. Самое упрямое животное. Что-то во мне переворачивалось, рушилось, рассыпалось на осколки.
‒ Так нельзя, ‒ сказал я.
‒ Можно.
‒ Что вы все ‒ как с цепи? А помочь человеку?
‒ Вова, ‒ сказала Таня, ‒ если ты сейчас… если ты… То между нами все кончено, вот! ‒ выкрикнула она.
‒ Таня!
Таня, не оборачиваясь, пошла прочь от дома, от детской площадки, от меня.
‒ Я тебя догоню! ‒ крикнул я.
До «грибка» было два десятка метров. Пять секунд, и я нырнул в царство неплотно пригнанных дощечек и паутины. Пальцы сжали билет. Куда его? Куда? Я нашел щель и поспешно затолкал Мишкин пропуск в Крупяновку так, чтобы его можно было подцепить за уголок. Видно? Видно. Вынимаемо? Вынимаемо. Все? Кажется, все.
Как ни странно, я испытал облегчение. Не тоску, не тревогу, не сожаление, не чувство утраты. До них было далеко. Одно облегчение.
И Мишки я больше не видел.