Билет на предъявителя
Фройлен Лина ловко лавировала между столиками уличного кафе. Матросская блуза удачно сидела на ладной фигурке девушки, черная юбка приоткрывала не только туфли, но и стройные щиколотки, вызывая восхищенные вздохи у завсегдатаев. В пышных светлых кудрях фройлен запуталось солнце, глаза отблескивали прозрачной водяной синевой. Такой конфетке бы танцевать на балах в ратуше, кружиться на вощеном паркете, сбрасывать шиннонскую шаль на руки бравому капитану и в упоении жадно глотать ледяной крюшон. …Судьба жестока к старшим дочерям бедных вдов и кафе не худший способ заработать себе на жизнь. Лина знала это и старалась изо всех сил - хихикала, поддакивала, терпела щипки нахалов и слушала пошлые комплименты.
Герр Мольтке был не из таковских. По утрам ровно в десять он спускался из номера «Розы Ветров», заказывал черный кофе, яйца и тосты с джемом, прочитывал свежий номер «Новостей Кюстеннахта», обменивался с официанткой парой слов о погоде, оставлял на краю стола монетку приятной тяжести и напоследок спрашивал о новостях из порта. Герр Мольтке ожидал свой пароход. Иногда, расчувствовавшись, он доставал из кармана прямоугольник с золотым обрезом и вычурной надписью: «Пароходство «Шторманн и сыновья». Билет I класса на проезд от Кюстеннахт до Заморье, транзит. Без штампа недействителен». Официантка кивала, заученно улыбалась, герр Мольтке грузно поднимался со стула и отправлялся на утреннюю прогулку, стуча по мостовой тонкой тростью. Мешковатый костюм в мелкую клетку и смешная круглая шляпа выдавали в чудаке чужака. Фройлен Лина ненавидела мореманов. Порт стоял на краю бескрайнего океана зыбучих песков – лишь колесные яхты рисковали пересекать текучие дюны. Вода ушла так давно, что даже фрау Борбели, старейшая жительница города, не помнила – вправду ли ее дед, свирепый капитан Борбели, водил пиратский фрегат на охоту за легкой добычей, или как все пираты гонял под клетчатым парусом, обирая пастухов и крестьянские хутора. Однако верный традициям Кюстеннахт продолжал именоваться пристанищем моряков. Почтенный бургомистр по праздникам надевал мундир адмирала, городская стража носила клеша и робы, лейтенантам полагались парадные кортики и камзолы, шитые золотым галуном. Юные выпускницы гимназий танцевали перед патронессами матросскую джигу, юные выпускники строились в пирамиду и пели хором «Пусть сильнее грянет буря». В сувенирных лавочках, окруживших ратушную площадь якорной цепью, торговали глиняными ракушками, летучими рыбами из обрезков пестрого атласа, корабликами в бутылках и экзотическими фруктами из местных теплиц. Туристы охотно раскупали пузатые ананасы, нежные манго и маракуйи. Главным событием года (кроме Рождества, Пасхи и именин бургомистра) в Кюстеннахте считалась парусная регата. В канун летнего солнцестояния два десятка колесных яхт стартовали из порта до Скалы Любви, протискивались сквозь узкий грот и мчались назад к гранитным причалам. Капитан, чье судно первым цеплялось «кошками» за чугунную цепь, получал громкую славу, рукопожатие адмирала и морского конька, отлитого из чистого золота. Чего только ни придумывали умельцы, тщась победить – паруса из прочнейшего льна и тончайшего шелка, паровые машины, ветряной двигатель, водяные колеса – лишь бы обойти конкурентов и не перевернуть яхту. Из зыбучих песков мало кто успевал выбраться. Жених Лины, веселый Клаус, утонул в позапрошлом году. Он нанялся матросом на «Серпентину», рассчитывая за одну гонку заработать на свадьбу. Но на повороте яхта столкнулась с «Хименой» и легла набок, не удержав равновесия. Зыбучие пески поглотили тяжелый корпус за считанные минуты, экипаж не спасли. Мать потом долго журила Лину – выбирала бы лавочника Хоффера или гробовщика Вагнера, жила бы как сыр в масле. Зачем убиваться по бедному художнику? Лина молчала. Море на светлых картинах Клауса получалось синим и изумрудным, бурным и настоящим. Там в кудрявой пене игривых волн скакали разноцветные рыбы, ныряли в воду остроклювые чайки, колыхались медузы. И корабли под белыми парусами мчались к дальним, неизведанным берегам. Клаус мечтал, что однажды он вместе с невестой взойдет на палубу, отправится прочь от нарочитого городка, пропитанного вездесущей пылью и затхлой памятью. Лине грезились просторные улицы с голубыми домами, крытыми черепицей, улыбчивые люди в просторных легких одеждах, танцы на площадях, высокие фонтаны и белые голуби в безоблачно синем небе. А еще море, бескрайнее море, касающееся босых ног… - Линхен! Линхен, ты что уснула? Две порции кнедликов господам на веранду, рульку на третий столик и штрудель с вишнями на второй! Встряхнув кудрями, проворная официантка поспешила на кухню. Море ей только снилось, и с каждым годом все реже. Зато сын старьевщика, чернявый Гензель, наяву слышал шум волн. С парой таких же безбашенных беспризорников он то и день бегал играть к старой пристани, туда где в камни уперся отполированный ветром скелет морского чудовища. Болтаться на краю зыбуна мальчишкам настрого запрещалось, но следить за запретами было некому. В песке таились удивительные сокровища – разноцветные камушки и стекляшки, потускневшие пуговицы с гербами, монеты с полустертыми надписями на незнакомых языках. А однажды попалась раковина. Не глиняная, а настоящая, перламутровая, лазурная и шелковая изнутри, грубовато-шипастая сверху. За нее пришлось выдержать небольшой бой, но восторг придал Гензелю сил, он раскидал товарищей словно щенят и удрал, унося добычу за пазухой. Приложенная к уху раковина шумела всякий раз разным шумом – словно внутри нее менялась погода: приходили шторма, расстилался безбрежный штиль, били хвостами киты, тропический ливень растворялся в покорных волнах. Гензелю не надоедало прислушиваться, он воображал сказочный мир далеко-далеко отсюда. Там он сам правил быстрой лодкой под треугольным парусом, весело бранясь, когда брызги волн попадали прямо в лицо. Подкармливал мелкой рыбешкой ненасытных альбатросов, нырял сквозь толщу воды за колючими ракушками и восторженно ахал при виде крупных жемчужин, похожих на капли лунного света… Мальчик возвращался в реальность – ворошить мусорные кучи и сточные канавы в поисках хлама, драться с жадными конкурентами, гонять крыс и бродячих собак. С уличными котами Гензель находил общий язык, подкрепляя дружбу объедками и куриными потрохами, столь дорогими сердцу хвостатых бродяг. Когда отец уходил в запой (что случалось нередко) мальчик пускал в лачугу одного-двух мохнатых друзей, разрешал им греться у очага и спать в ногах на куче тряпья, именуемой постелью. Зимой приходилось особенно трудно. В марте облака с дальних гор приносили череду легких дождей, городские сады покрывались нежно-розовым кружевом и жизнь налаживалась. Доверчивые туристы щедро платили за гербовые пуговицы и самодельные лодочки, кому-то требовалось поднести чемодан или проводить до гостиницы, кто-то искал знакомства с отважными гонщиками. А пожилой и добродушный герр Мольтке каждое утро посылал мальчика в порт – проверить, не виднеется ли на горизонте белая труба парохода. Чудак, но безвредный, даже полезный. Когда приходилось туго, Гензель караулил благодетеля у отеля, предлагая то кораблик из пенки, то набор дешевых открыток. И отказа ни разу не встретил. Жаль, что колесные яхты оказались туристу неинтересны. Мечтатель Гензель и вправду водил дружбу с одним из капитанов, точнее бегал ему за папиросами, спичками и пирожками с ливером. От угощения или платы гордый мальчик отказывался наотрез, а капитан Сильберн не настаивал. Когда-то он сам был таким бесприютным пацаном, не чающим выпутаться из бедности. Но хромому Миккелю, владельцу колесной яхты «Паллада» потребовался юнга, расторопный, верный и умеющий держать язык за зубами. Нельзя сказать, что Сильберну нравилось обирать хутора, загонять в трюм блеющих от страха овец или удирать от пироскафа городской стражи. Вот только другого шанса судьба могла и не предоставить – на каждое хлебное место зарилось по несколько голодных оборвышей. Стиснув зубы Сильберн покорно выполнял все приказы, дважды в день выметал палубу и каюты, тщась избавиться от вездесущей пыли, научился лазить на мачты, смазывать тяжелые колеса и варить густой, пряный моряцкий суп. Старательный парень приглянулся Миккелю, капитан жил вдовцом и знать не желал расфуфыренную глупышку дочь, вышедшую за стряпчего. По завещанию родня получила деньги и дом в городе, а приемному сыну досталась «Паллада». Окажись яхта новой и ладной, дочь, пожалуй, побежала бы в суд, но позорить имя отца ради изъеденной песком посудины не решилась. Так что Сильберн стал владельцем собственного корабля и команды из пяти доходяг, траченых ветром и временем. В тавернах теперь наливали в долг эля, предварительно протерев кружку засаленным полотенцем, мамаши из слободских, крытых розовой черепицей, домиков то и дело зазывали на чай, а стражники козыряли ему как всякому капитану. Не желая заниматься поборами, Сильберн стал доставлять к отдаленным мызам муку, керосин и газеты, забирать в Кюстеннахт дорогих усатых черепах, белоснежные овечьи шкурки да юнцов, ищущих перемены судьбы. Иной бы разбогател и на честном промысле, но щедрость губительна для достатка. К тому же мечта об океанском про