Джеймс Баллард
Биллениум
Беготня по лестнице за каморкой Уорда начиналась с раннего утра и продолжалась весь день, часто до глубокой ночи.
Дощатые стены, встроенные в узкую нишу на изгибе лестницы между четвертым и пятым этажами, гнулись и скрипели от каждого шага, как крылья трухлявой ветряной мельницы. На трех верхних этажах старого жилого дома ютилось больше ста человек, и иногда Уорд лежал на узкой койке до двух или трех часов ночи, машинально считая последних жильцов, возвращающихся из кинотеатров на стадионе в полумиле от дома. Через окно в комнату влетали обрывки разговоров, грохочущим эхом раскатывавшихся по металлическим крышам. Стадион не пустовал никогда. Днем над ним поднимался громадный четырехсторонний экран, беспрестанно показывавший легкоатлетические соревнования или футбольные матчи. Жильцам примыкающих к стадиону домов, должно быть, приходилось терпеть невыносимый шум.
Уорд, по крайней мере, имел в своем распоряжении уголок приватности. Два месяца назад, до переезда на лестницу, он делил с семью другими жильцами комнату на первом этаже дома на 755-стрит, и бесконечное давление теснящихся за окном людей загнало его в состояние полного истощения. Не стихающий гул голосов, бесконечное шарканье ног — улица не умолкала никогда. К половине седьмого, когда он просыпался и спешил присоединиться к очереди в душевую, толпа уже заполняла улицу от тротуара до тротуара, и в ее гомон каждые полминуты вторгался грохот поездов, проносящихся по надземной железной дороге над магазинами на противоположной стороне улицы. Едва увидев объявление о сдаче в аренду лестничной каморки — как и все остальные, большую часть свободного времени Уорд тратил на просмотр объявлений в газетах, а жилье менял в среднем раз в два месяца, — он сразу же перебрался туда, невзирая даже на более высокую плату. Комната на лестнице — это уже независимость.
Но жизнь в каморке имела и свои недостатки. По вечерам сюда частенько наведывались друзья из библиотеки — прикорнуть после рабочего дня, проведенного в жестокой толчее публичного читального зала. Площадь пола в каморке была чуть больше четырех с половиной квадратных метров, что на полметра превышало установленный максимум для жильца-одиночки, — плотники незаконно использовали углубление за дымоходом. Соответственно, Уорду удалось втиснуть в промежуток между кроватью и дверью маленький стул с прямой спинкой, что позволяло сидеть на кровати только одному человеку — в большинстве одноместных кубиклов гостю и хозяину приходилось сидеть бок о бок на кровати, разговаривать через плечо и периодически меняться местами, чтобы не затекала шея.
— Тебе повезло с этой комнатой, — постоянно говорил Росситер, самый частый из гостей Уорда. Откинувшись на кровати, он обвел каморку широким жестом. — Такая огромная, с перспективой. Нисколько не удивлюсь, если у тебя здесь метров пять, если не шесть.
Уорд решительно покачал головой. Росситер был самым близким его другом, но поиски жилого пространства отточили защитные рефлексы.
— Чуть больше четырех с половиной. Я сам измерил. Так что никаких сомнений быть не может.
Росситер вскинул бровь:
— Удивительно. Тогда, может быть, дело в потолке.
Манипуляции с потолком были излюбленным трюком бессовестных домовладельцев: в большинстве случаев измерение площади производилось, по соображениям удобства, по потолку, и увеличить ее ради привлечения перспективного жильца удавалось простым наклоном дощатых перегородок; таким способом в одноместные кубиклы заманивались семейные пары. Схожим образом площадь временно уменьшалась, когда приходили жилищные инспекторы. Карандашные отметки на потолке свидетельствовали о притязаниях соперничающих соседей, разделенных общей перегородкой. Жильца, робкого в отстаивании своих прав, могли буквально выдавить, и объявление типа «тихие соседи» служило обычно намеком именно на такого рода захват.
— Стена действительно была чуточку наклонена, — согласился Уорд. — Точнее, на четыре градуса — я проверял отвесом. Но места на лестнице вполне достаточно для прохода.
— Конечно, Джон, — усмехнулся Росситер. — Просто завидно, вот и все. Меня-то моя комнатушка с ума сводит.
Как и все, он называл свою каморку «комнатой», используя термин времен пятидесятилетней давности, когда люди действительно жили по одному человеку в комнате, а некоторые — невероятно! — занимали целую квартиру или даже дом. Микрофильмы в архитектурном каталоге библиотеки демонстрировали музеи, концертные залы и другие публичные места, бывшие обычным делом в те далекие дни, причем они нередко пустовали — по огромной галерее или лестнице могли прохаживаться два-три человека. По улицам свободно двигались машины, а в некоторых спокойных районах города тротуары, случалось, выглядели почти безлюдными.