Я уверен, что выгляжу весьма паршиво, но это сейчас отнюдь не главное. Голова
раскалывается, так что я рад, что не за рулем. Алистер воспользовался машиной, которую мы арендовали, раньше меня. Он забрал и водителя, поэтому отель
предложил мне альтернативный вариант.
Я прохожусь по волосам руками – снова и снова, снова и снова. Конца этому
нет. Сжимаю и разжимаю пальцы. Мне нужно прийти в себя. Все не так уж плохо.
Лучше, чем могло бы быть. Он не убил ее. Он ее покалечил, но не убил.
Животное.
Ублюдок.
Выродок.
От нетерпения и скопившейся злости прошу у водителя с особой резкостью:
- Вы можете ехать быстрее?!
- Впереди… – начинает говорить он, но я прерываю его: взмахиваю раздраженно
рукой и рявкаю:
- Что? Снова перегородила путь уставшая корова? Или стадо баранов?!
Таксист, держащий обе ладони на руле старой, потрепанной машины, тяжело вздыхает. Не следовало все-таки мне говорить с ним так грубо. Он
пожилой, и я чувствую стыд. Однако не спешу извиняться.
- Нет, господин, – отвечает он менее охотливо. – Класс маленьких учеников во
главе с учительницей переходят дорогу.
Чтобы не показаться еще б л
о́ ьшим придурком, приходится сцепить зубы.
- Почему же так долго?
- Их много, – седовласый индиец пожимает хрупкими плечами.
Из коротких рукавов рубашки, потерявшей цвет, выглядывают худые-худые
руки. На миг забыв о своей проблеме, я задумываюсь о том, как давно этот
человек плотно обедал в последний раз? А его семья? Не знаю, что такое во мне
просыпается, но когда, наконец, водитель тормозит свой желтый автомобиль у
клиники доктора Капура, я достаю из бумажника в несколько раз больше денег, чем должен ему за поездку. Отдав их индийцу, я выхожу из машины. Он, как и
предполагалась, окликает меня. Склонившись у окна пассажирского сиденья, я
искренне прошу прощения за свое поведение. Заглядываю в темные глаза
старика. Кожа у него, впрочем, лишь немного светлее, чем эти насыщенно-
каштановые глаза, наполненные мудростью. Он хочет отдать мне лишние, на его
взгляд, купюры, но я качаю головой и выпрямляюсь. Прежде чем вступить на
каменную дорожку и стремительно направиться к центральному входу больницы, я машу таксисту рукой в знак прощания.
Наш гид Каран когда-то сказал мне, что в Индии, если болеет родственник, делают пожертвования бедным – якобы это способствует выздоровлению
человека. Перед тем, как ехать сюда, я снял деньги с карточки. Времени готовить
и раздавать еду у меня нет. Но я не был уверен, что гнев, овладевший мной, не
станет помехой для добрых дел. Порой я бываю дерзок и не контролирую себя.
Знаю, что это никак не повлияло на нынешнее положение Майи. Но если и есть
там кто-то наверху, хочу, чтобы он знал: я всей душой желаю, чтобы с Майей все
было хорошо. Господи, я просто не переживу… Не стоило уходить в ванную. Да, я
чувствую свою вину! Я виню себя. Мне было необходимо хоть как-то помочь Майе, пусть я и считаю это глубоким предрассудком. Мир, в котором она живет, слишком далек от моего сознания. И все же я готов совершить что угодно – что
угодно! – лишь бы она хорошо себя чувствовала, и не было никаких осложнений.
Медицинский работник у стойки регистрации подсказал, что
травматологическое отделение находится на четвертом этаже. Я бегу к лифту так
быстро, что чуть не поскальзываюсь. Инцидент с водителем – единственные
несколько минут за сегодня, когда я медлил. Мне сложно даже дождаться, когда
широкая кабина остановится. Если бы кто-то спросил, сколько приблизительно
человек едут со мной, во что они одеты, женщины это или мужчины – я бы не
ответил. Я не вижу ничего, не замечаю ничего. Точно слепой, двигаться которому
помогает трость – в моем случае, цель.
Когда створки, наконец, разошлись, я стремглав выбежал из лифта.
Длинный коридор… И, только свернув, вижу скопление народа. Среди
незнакомцев я замечаю Алистера и своих лучший друзей. Они видят меня, прекращают разговоры, поворачиваются в мою сторону. Я не сбавляю темпа, широкими шагами уничтожаю немалое расстояние между нами. У меня
накопились вопросы, и мне хочется обо всем спросить. Парням известно, каким
несдержанным иногда я могу быть, поэтому, прежде чем я открою рот, Лукас
говорит первым.
Блэнкеншип выставляет руку перед собой, обращаясь ко мне:
- Пожалуйста, будь спокоен. Мы и сами узнали обо всем, потому что в то время