— Пойдешь на выставку Майкен в субботу?
— А ты?
Я ответила, что да.
— Тогда я тоже приду, — сказал Юханнес и подмигнул мне.
Но на этот раз я не могла отнести это на сонливость и выпалила:
— Ты со мной флиртуешь, Юханнес?
Он улыбнулся. Наклонил голову набок и расплылся в улыбке:
— А ты как думаешь?
За стенами отделения я запросто могла заявить на него в полицию за сексуальные домогательства или просто за непристойное поведение, более того, я считала бы своим долгом сделать это, но здесь я впервые в жизни могла быть с собой честной: втайне мне всегда льстило, когда мужчины со мной флиртовали, когда они за мной ухаживали, у меня словно тепло разливалось по всему телу. То же ощущение я испытывала, когда надевала красивое платье, тонкие чулки и туфли на высоких каблуках: я чувствовала себя женщиной, желанной женщиной.
Но несмотря на чувства, разбуженные во мне Юханнесом, я попыталась принять строгий вид.
Мои попытки только рассмешили его. Я вспыхнула и отвела глаза, чувствуя себя совершеннейшей дурой. Но даже это ощущение было приятным. Я чувствовала себя актрисой из старого черно-белого фильма, из тех, что хихикают, то и дело теряют сознание, суетятся по дому и позволяют себя соблазнить. Мысли о кино напомнили мне о камерах и микрофонах, которые улавливали каждое наше движение, каждое слово. Я испугалась того, чем нам может грозить подобная фривольность. Юханнес будто прочитал мои мысли:
— Никого это не волнует, милая. Ты еще этого не поняла? Здесь никого ничего не волнует. — И добавил язвительным тоном: — Здесь мы можем быть собой.
Я хотела было сделать вид, что не понимаю, что он имеет в виду, что он неправильно истолковал ситуацию, но не успела я сообразить, как у меня с языка сорвалось послушное «Хорошо».
Мы расстались. Юханнес пошел к лифту Е. Я стояла и смотрела ему вслед. Он повернулся, подмигнул мне. Я не удержалась и улыбнулась.
Я хотела было поехать домой, но вспомнила, что еще не узнала, как дела у Эльсы, что ей сказали на обследовании, поэтому и отправилась к ней.
Подруги не было дома, поэтому мне пришлось постучаться к соседям и спросить, не видел ли кто ее. Оказалось, что ее видели с пакетом в руках и полотенцем на плечах по дороге к лифту.
Я нашла Эльсу в сауне вместе с Леной, общительной женщиной с коротко остриженными седыми волосами и живым лицом, похожим на мордочку у белки, и Ваней — полной противоположностью Лены: серьезной, молчаливой женщиной с длинными темными волосами, заплетенными в косу.
— Привет, Доррит! — обрадовалась Эльса и показала на свободное место: — Присоединяйся!
Я приняла душ и, завернувшись в полотенце, вернулась обратно.
Мы немного поболтали, потом ушла Лена, за ней Ваня, и в сауне остались мы вдвоем с Эльсой. Было жарко, я вся вспотела и то и дело вытирала пот со лба, чтобы он не попал в глаза.
— Как все прошло, Эльса? — спросила я. — Что тебе сказали врачи?
— Мне вроде как повезло, — ответила она, — я буду участвовать в эксперименте, где им нужны так называемые обычные люди, которые знают, что такое работать полный день, ладить с коллегами, находить компромисс, решать проблемы и все такое. Они проверяют, насколько люди умеют доверять друг другу и вместе выполнять поставленные задачи. Звучит довольно интересно.
— Это, наверно, тот же эксперимент, в котором участвует Юханнес.
— Да? И что он говорит?
— Что это очень утомительно. Но совсем не опасно.
Я рассказала, как он заснул в саду. Эльса рассмеялась:
— Я ничего не имею против усталости.
— Я тоже, — сказала я.
4
— Кто такая Вильма? — спросила я.
Юханнес резко повернулся ко мне. На лице у него было написано удивление, но одновременно и что-то другое. Возможно, гнев или подозрение. Я тут же пожалела, что задала этот вопрос.
Мы стояли перед одной из картин Майкен с бокалами фруктового коктейля в руках. На картине была нарисована пожилая изможденная женщина на больничной койке. Она лежала в позе зародыша, руки и ноги были странно вывернуты. Картина называлась «Судорога». На женщине не было ничего, кроме прокладки для взрослых. Над ее головой в воздухе вились белые сперматозоиды с длинными хвостиками.
— Что ты знаешь о Вильме? — спросил Юханнес.
— Ничего. Только что, когда я тебя разбудила тогда в саду, первое, что ты сказал: «Вильма?»
— А… — Черты его лица смягчились, настороженность во взгляде исчезла. — Вильма моя племянница.
— Вот как, — ответила я.
Сколько ей лет? — хотелось мне спросить. Как часто вы встречались? Вы были в хороших отношениях? — вопросы вертелись у меня на языке. Я хотела спросить, каково это — общаться с ребенком, играть с ним, ухаживать за ним, будить его по утрам, помогать делать домашние задания.
Своих племянников я почти не видела. После смерти моих родителей: сперва умер папа, а через год вслед за ним ушла и мама — мы стали все реже общаться по телефону, писать письма, ездить в гости друг к другу. Уле, Ида и Йенс жили со своими семьями в Брюсселе, Лондоне и Хельсинки и были по горло заняты работой на разных должностях, от консультанта до директора по маркетингу, и своими домашними заботами. Я никогда их не навещала — и представить не могла, чтобы кто-то из моих племянников влетел ко мне в комнату и крикнул:
— Доррит! Тетя Доррит! Вставай!
Это было бы так же невероятно, как услышать «Мама, вставай!»
Как бы то ни было, я не осмелилась расспрашивать Юханнеса о Вильме.
Мы прошли к следующей картине, изображавшей тоже женщину, но на этот раз молодую, в длинном белом платье и вуали. Она плыла под водой и пыталась поймать за хвостики сперматозоиды, пытавшиеся от нее ускользнуть. «Фертильность» — так это называлось.
Дальше была небольшая картина, тридцать на тридцать сантиметров, на которой Майкен изобразила зародыш еще во чреве матери — на кроваво-красном с синими прожилками фоне. Зародыш был изображен в профиль, но странно повернут: он словно смотрел на зрителя. Голова его была откинута назад, два раскосых овала на месте глаз, казалось, смотрели в разные стороны. Еще не сформировавшийся нос без ноздрей выделялся на бледно-синем сморщенном личике. А рот — рот прежде всего бросался в глаза: он был неестественно большим, губы — ярко-красными, растянутыми то ли в зловещей ухмылке, то ли в гримасе страдания. Было непонятно, живой ли это зародыш или уже мертвый, нормальный он или с каким-нибудь уродством или отклонением. Я наклонилась, чтобы прочитать подпись под картиной. «Быть или не быть — вот в чем вопрос», — называлась она.
Я не смогла удержаться от смеха. Юханнес посмотрел на меня и тоже засмеялся, каким-то робким, неуверенным смехом, так что непонятно было, смеется ли он из вежливости, потому что я смеюсь, или просто он так всегда смеется.
Майкен, которая до этого беседовала с Алисой и Ваней, теперь спешила к нам с бокалом в руке.
— Вам это кажется смешным? — удивленно спросила она, показывая на картину.
— Да, — ответила я. — Или… нет. И да и нет. Она неприятная. Но смешная.
— Хм, — задумчиво произнесла Майкен, — почти то же самое я чувствовала, когда писала ее. Только в другой последовательности: сперва она представлялась мне каким-то черным юмором, но в процессе работы над ней зародыш становился все страшнее. Под конец я стала его побаиваться. Мне до сих пор не по себе.
Я смотрела на подругу, пока она говорила: зеленые глаза излучали спокойствие и гармонию. Но уголок одного глаза у нее едва заметно подергивался. Этот нервный тик вместе с напряженной линией губ выдавал ее с головой. Майкен вовсе была не так спокойна, как хотела казаться, и меня охватило огромное желание обнять ее, утешить, защитить.
Но, как и во время нашей ночной прогулки по саду Моне, я побоялась поддаться импульсу и испортить момент.