- Как! Со с-ква-рлупками? - ужаснулся Накомарник священнодейству.
- Ну и что? - рявкнул и облизнулся Кофейник. - Скорлупки полезны для организма - они содержат органическую известь и еще кое-какую бионергию. Укрепляют кости и зубы! Мог бы, Накомаша, промолчать или одобрить.
Пес готов был проглотить сто тысяч порций яичницы со скорлупой, окалиной, с самой волчьей ягодой даже! Очень уж раздражал и щекотал его чувствительный нос этот бесподобно-съедобный запах.
Яичница поджаривалась, скорлупки, потрескивая, вылетали, выпархивали из совка и падали в аметистовый светлячковый огонь.
Пес вспомнил, что Фрэнк-Первоглот не ест, а он, Кофейник, слава богу, не пьет. И поэтому стоит лизнуть Фрэнка в нос.
Пока друзья насыщались, уписывали за обе щеки, а Фрэнк рассказывал им о своих странствиях, первоглотстве, благородстве и успехах в игре в Билл-Бол, что-то в лесу изменилось.
На лавочке, у зацветшего вдруг куста сирени, стояла не самых субтильных кондиций девашечка (176-3, бюст-100-90).
Нагая, она согревала лес и себя вращением семи пламенеющих обручей. Красногрудые ласточки вращались вокруг лахудриных бедер. Два нежнейших, почти невидимых от бешеной скорости, пчелиных роя, обращались, фосфоресцируя (противу солнца вокруг правого ее соска и посолонь вокруг груди левой). Браслеты из бабочек, мошкары, светлячков звенели на запястьях и щиколотках. Две доисторических черепашки изображали из себя каблуки прозрачнейших башмачков, опрелестнивали лахудрино крупностопие. Волосы, и вправду, были лен и свет, а нимба не было. Был венчик из летающих золотых рыбешек и два кольца на левом безымянном: бабушкино серебряное и Валеркино, мельхиоровое. Глаза лахудры светились не сводящим с ума, а влюбляюще-вразумляющим светом.
Фрэнк-Первоглот прервал рассказ на самом разухабистом билл-больном периоде (том, когда он влил себе в пасть десять полупинтовых кружек сугрева, а творец игры, боцман Билл, не заработал ни одной, одну даже раскокал, как какой-нибудь юнга-не-оттуда-нога). Так вот, Фрэнк увидел ее, лахудру-принцессу, разинул пасть и застыл, умер.
- Принцесса! Нимфея! Лесовушка! Шпулечка! - заорал он немым, каменным воплем. И сгорел. Навсегда запопал в светлячковое пекло.
- Замуж за меня пойдешь? Рыбка, киска, ляпа?
- Пойду, - прощебетали ласточки, прожужжали пчелы, прошелестели бабочки, мотыльки, деревья, пробренчали-проскрежетали черепашки. Природа заговорила голосом Адама и Евы, Фрэнка и королевской дочки, Колера и Привиденки. Сквырчали светлячки, вытапливая из Фрэнка в пекле костра четыре сокровенные слова и песню:
Две осинки. Три дубочка. Пять берез...
Возле первой, возле самой, той, что с краю,
Сколочу тебе жилье, собака-пес!
Ржавой жестью щели в стенах залатаю!
От дождей и от метелей залатаю.
Чтоб тебе, родная! Мерзнуть не пришлось.
...Две осинки, три дубочка, пять берез
Облетают - дорогие! Облетают!..
Облаками и стихами залатаю,
К нашей роще, как к царевне, подойду:
Золотая ты, собака! Золотая!
Я другой такой на свете не найду.
- Плюнь-ка в речку! - сказал Валерка Иоле на рассвете не худшего их дня, когда дубовые и кленовые листья летели и плыли и над водой, и в воде, а ночной костер октября, не угасая, рдел еще за спиной у них и повсюду.
- Ну и плюнула! Фа-диез!
- Си-бемоль! - плевок в плевок плюнул в воду Фрэнк. И с маху вычерпнул плевки походным своим котелком, чтобы разбавить спиртишку. Трезвым идти в монахи не полагалось, ибо святынь монахов-поллюционеров ждала от Фрэнка и его Зазнобы нетрезвого, чудодейского слова и дела.
Спирт с водой реки и двумя мажорными, жемчужными, обрядовыми плевками пришелся принцессе по вкусу. Фрэнк не закусывал, а она закусила луковицей с ржаным сухарем. Так они, на всяк случай, обвенчались.
- В большом рюкзаке - дельтаплан (зонтик). С конструкцией сама разберешься! До тыщи лет христианства - не жди! Я в поллюционерах закисать не охоч.
Лягушонок тихо плакал и квакал...
Кофейник досадовал, ревновал и тосковал...
А Король...
- Что, псина лягушачья, щетинишься? Лижи королевски пяты! Лижи и р-рявкай! Завывай! Задобривай звезду-погремушку! Шупырься, бродяга берявая! И вымаливай! Вымаливай прощения и благословения отцовского!
- И приглашения на с-ква-дебку, - совсем исслюнился лягушонок. Он от волнения проглатывал светлячков и сиял, словно фосфорный, чем пугал и злил Короля.
- Нет! Мерещится мне все. Злопакость ты, гадинка ты болотная, тень накомарникова! - стенал монарх, чугунными ручищами обхватя голову. - А впрочем, и тя приглашу, и тя, и тя...
Кофейник залаял, и Король строго приложил палец к губам, призывая к молчанию.
- Т-с-с! Ребята спят.
И опять щетинистый подбородок его устремился вверх... И тут только путешественники увидели канатную систему, дорогу, к которой крепились... гробы, палатки, саркофаги, мусорозаборники... и еще какие-то неведомые землянам, конструкции.
Открытие расширило рот лягушонка до неземных, космологических размеров, а Кофейник сделал отменную охотничью стойку; прежде бился, бился над ней, а все не получалось.
- Пошто засорять Землю там, где может вырасти гриб или земляника? вымолвил Король и повернулся на правый бок. - Т-с-с! Ребята спят.
"Король жил в Фуле дальней..." - слышалось спящему Первоглоту бионеру, кладоискателю.
- Нимфея! Лесовушка!.. Золотая ты, собака, золотая... - шептал он, едва шевеля губами.
Давно уже рассвело. Шумели сосны, плескалась бегущая в монастырские дали река. А Фрэнк все спал, уложив голову под можжевельник, прижимая к груди большущую, обугленную на вчерашнем костре, лопату.