– Они выглядят… нормально, – заметил Фрэнк. – Я все время волнуюсь, что к нам нагрянут какие-нибудь проверяющие и подумают: «Бедные маленькие дворняжки». Но они не кажутся несчастными.
Тененбаум лишь хмыкнула. Стоя перед окошком, она достала из одного кармана лабораторного халата сигарету, а из другого мундштук, соединила их и сунула в рот. Фонтейн дал ей прикурить от платиновой зажигалки. Она выдохнула дым в воздух… но продолжила молчать. Из-за пустоты в ее глазах и впалых щек Фонтейну казалось, что она сама уже почти «маленькая сестричка».
Он снова заговорил по большему счету для того, чтобы заполнить тишину:
– Но теперь, когда людям так непросто в Восторге, они сами приводят к нам детей.
– Эти дети не… несчастны, в обычном понимании, – со словами Тененбаум в воздухе вновь заплясал сигаретный дым. – Не так, как обычный несчастный ребенок. Они почти не помнят свои семьи. Их разум, их разум странный. АДАМ, соединение с морским слизнем делает их странными. Я нахожу, что быть рядом с ними… – она прокашлялась, в ее глазах появился влажный блеск, – …весьма некомфортно. Даже когда… когда эти твари имплантированы в их животы, они остаются детьми. Она играют и поют. Иногда они смотрят на меня, – она сглотнула. – …И улыбаются.
Фонтейн посмотрел на нее. Она что, сломалась?
– Тебе хорошо платят, Бриджит. Времена в Восторге тяжелые. Если ты хочешь продолжать получать финансирование для исследований, просто прими, что все это необходимо делать ради чека.
Бриджит словно не слушала его. Или же ее не волновали его слова. Она просто продолжала курить. Вдохнула дым, смотря через окно на двух маленьких девочек, а выдохнула его, лишь когда заговорила:
– Они не ведут себя словно несчастные. Маленькие Сестрички. Но, в душе, они… Немцы скажут «schmerzensschrei», они «чувствуют боль».
– В душе? Нет такой вещи, как душа, – фыркнул он.
– Есть истории о людях, которые видят призраков в Восторге…
– Призраков! – Фонтейн презрительно покачал головой. – Психи! Когда вы с Сушонгом вообще возьметесь за побочные эффекты плазмидов?
Для него это был ключевой вопрос. Он предполагал, что настанет время, когда ему самому придется использовать плазмид. И, возможно, даже не один.
Она не ответила. Внутри Фонтейна вспыхнула ярость, он схватил Бриджит за плечо и повернул ее лицом к себе:
– Тененбаум, ты меня вообще слушаешь?
Она посмотрела в сторону, сделала шаг назад, отказываясь встречаться с ним взглядом. Ее голос зазвучал монотонно, кажется, с какой-то примесью насмешки:
– Ты пытаешься меня запугать, Фрэнк? Я прошла через ад в свое время, – на нее вновь нахлынула задумчивость. – И я не встретила там мучителей. Скорее родственные души… но эти дети… – она вновь посмотрела через окошко, – они пробуждают во мне что-то.
– Что-то? Что именно?
Она покачала головой:
– Не хочу говорить об этом. Ах, ты хочешь узнать о... побочных эффектах? Да. АДАМ действует как доброкачественный рак. Уничтожает родные клетки, замещает их нестабильными стволовыми. Эта нестабильность – источник удивительных свойств, но… – она вздохнула, – также причина повреждений. Потребителям надо все больше и больше АДАМа. С точки зрения медицины – катастрофа. Но ты же бизнесмен, – на ее лице появилась весьма своеобразная улыбка, – если ты уберешь побочные эффекты, то, скорее всего, не будет привыкания. А без привыкания ты не продашь так уж много.
– Да. Но нам нужно два вида товара. Лучший – для таких людей, как я. Ну и обычные плазмиды для всех остальных. Работай над этим, Тененбаум.
Она лишь пожала плечами, все смотря на детей. Спустя несколько мгновений Бриджит пробормотала:
– Один ребенок – она забралась мне на колени. Я сбрасываю ее прочь… – она коснулась окна пальцам и, прежде чем продолжить, позволила дыму медленно вытекать из ее рта, пока она задумчиво смотрела за стекло. – …Я сбрасываю ее прочь. Я кричу: «Убирайся от меня!» Я вижу, как АДАМ сочится из уголков ее губ, – она закрыла глаза, предаваясь воспоминаниям. – Грязные пряди волос спадают на лицо, одежда грязная, из глаз исходит мертвецкое свечение… Я чувствую – ненависть, – ее голос упал. – Ненависть, Фрэнк. Какую я еще никогда не испытывала. Мучительную, сжигающую ярость. Мне тяжело дышать. Но, Фрэнк… – она открыла глаза и, неожиданно, почти целую секунду смотрела прямо на него. – Тогда я понимаю – что ненавижу не этого ребенка.
После этих слов Бриджит Тененбаум развернулась на каблуках и рассеянно пошла обратно к лаборатории, оставляя за собой след сигаретного дыма.