Зачем вот все время держать закрытыми двери в теплушке? Ведь так жарко, что и не продохнешь. Ничего, даже и те, кто спят, не простудятся.
А, да и хорошо же как! Какой приятной прохладой тянет от Байкала. Говорят, несколько сот рек черпают воду в нем. Фройка это знает. Ведь читать он немножко таки умеет. А «справочник» у него тоже есть.
Жаль только, что именно здесь приходится ехать ночью. И крошки света нет. Только кусок перевернутой луны таки начинает двигаться по небу, но светить — он никому не светит. Звезды тоже никому не светят. Небось, только под носом у себя светят они.
Недавно проехали необыкновенно красивое место — Златоуст — тоже ночью. Так же там была огромная луна, яркая. Да, кроме того, огоньки. Ах, какие красивые они были издали. Взбирались они на гору, потом сбегали вниз и рассыпались по долинам. Выбегали и снова взбирались на другую гору.
— Нет, с ума сойти можно от такой красоты!
Фройка мог бы написать про это своей Риве. Она очень любит читать его письма. Можете себе представить, что Фройка пишет их неплохо. Но про Златоуст у него не получится. Тут ему надо самому быть дома. Тогда бы он и руками, и глазами, и жестами все разъяснил. А так оно очень трудно…
— Прошу, может быть, вы уже прекратите кряхтеть над головой? Все время сидят, бухтят и не дают Фройлману спать. Да еще теперь двери пораскрывали, холодом тянет, аж щиплет. Еще застудишься с вами к черту.
— Думаешь, что это тебе дома? — кричит Шойлик, пасынок Фройлмана. — Он думает, что это ему дома. Уже пять лет, как такой здоровый, железный еврей лежит и ничегошеньки не хочет делать. Он только на детей надеется, чтобы они ему все делали. Да еще и кричит на них. Выбрал же себе Киев счастьице. Всех бы там Озетников пострелять. Такой ленивый пес, этот «батька». Думает, что как приедет в Беробиджан, то Шойлик ему поможет. Он такого большого роста, этот Шойлик. Но он очень деликатный и совсем не здоровый. Нет, Шойлик не должен работать на всех; он его там придушит или закинет в море. Пусть его рыбы съедят.
Но Фройка-гончар не любит, когда ссорятся. Шойлику не следует так отвечать отцу, хоть Шойлик, безусловно, прав. Очень плохо Озеты на местах выбрали людей. Им бы только количество выполнить. Но глина та пустая или жирная? — Этого никто не потрогал.
Вот он, Фройка, он уже если едет, то на все готовый, его ничегошеньки не отпугнет. Здоровьем он, Фройка, не слабый. Сколько он попереносил на спине красной, белой да желтой глины. Если бы в Биро-Биджане была хоть десятая часть этой глины. Ну а спине это не повредило; она только крепче стала. То, что он дергает левой щекой, то пустое. Это случилось с перепугу или от простуды. Но работе это и на волос не мешает. Хоть что там доведется делать, его это не страшит.
А вот с Фройкой едет еще один. И родом совсем не лукашевский. Он, возможно, полтавчанин. Он уже наверняка член союза. Но у него ни одного зуба во рту нет. А доктор в Челябинске сказал ему есть только диеты — кто же это ему будет варить эти диеты в Биро-Биджане? Нет. В Биро-Биджане ему никаких диет не сварят…
Вот об этом и говорит Шойлик. Он сказал им в Киевском Озете, что не хочет, чтобы ему посадили на шею оборванца. Хоть бы там в Биро-Биджанах избавиться от этих злыдней. Так нет же, не слушают его те озетники. Таки посылают. На шею людям посылают. Копель Фройлман не стерпел. Он высунулся между полками и с бессильной яростью обратился к Шойлику.
— Байстрюк, ты байстрюк, т-т-ы-ы байстрюк, байстрюк!..
Копель аж задыхался и утирал пену со рта. Потом снова сел на лавку и, скрывшись, бубнил:
— А вот же Гедреша послали?.. Он еще вякает. Как Гедреш, так совсем старик. А его тоже послали. Как Гедреш пел на «Евбазном» базаре, то это разве лучше? Это тоже не лучше. Это еще хуже. А его тоже послали. Работать послали. А он же таки и за холодную воду не возьмется. Вот байстрюки на мою голову, — тяжело дыша, закончил Копель.
Но никто его уже не слышал. Тут на станции «Слюдянка» поезд будет стоять долго. На улице уже светает. Нечего и говорить: Байкал таки необыкновенно хорош. Фройка разбудил бы всех переселенцев, чтобы и они посмотрели, но боится, чтоб они его не спросили о чем-нибудь, а он не будет знать, что ответить. Тут бы нужно иметь такого человека, чтобы рассказывал. На следующей станции «Мурина», где справа такие огромные горы, покрытые снегом, а слева синяя-синяя вода, еще льдом у берегов скована, — вот на этой станции надо было б иметь такого человека, чтобы все рассказывал и объяснял.