Девушка тяжко вздохнула, выпустив изо рта струйку мелких пузырьков. Она сделала это скорее по привычке — дышать ей теперь вовсе не требовалось.
От илистого пола к самым ногам Марьи прошла странная, грубая вибрация. Терем зашатался, со стен и потолка волнами сошла песчаная пыль.
Сёстры повскакивали, взволнованно оглядываясь по сторонам.
— То не батюшка гневается. — Заключила Лоскота, самая маленькая и озорная из всех. — И не Купалец бушует. — Поддакнула одна из её сестёр.
Гнусавый удар заставил терем пошатнуться. С крошечных столов попадало рукоделие, ленты дорожками расчертили взбудораженный ил на полу.
Взволнованно перешёптываясь, русалки подкрались к арочному окну, отодвинули занавес из ветвистых трав. Марья отстранённо замыкала шествие. Не то чтобы ей было неинтересно узнать, что происходит, однако эмоции после смерти ощущаются совсем по-иному, будто через вату.
Девушки впереди заохали, завизжали. Лоскота так и вообще спряталась под лавку.
Марья глянула в окно и онемела. Прямо посреди подводного сада метался чёрный, густой вихрь. Беспощадная воронка захватывала и вырывала с корнем водоросли. Грязь, песок и камни опасно носились по кругу.
Марью это нисколько не трогало. Бояться ей было нечего — двум смертям не бывать, а одна с ней уже случилась. Только стайки рыбок, безвозвратно исчезавших в чёрном жерле, становилось действительно жаль.
Водяной, колыхаясь как растревоженное желе, вывалился навстречу бедствию. Его косматая борода полоскалась во взвинченных водных потоках, рассыпая вокруг ошмётки тины и осколки ракушек. Он что-то кричал, тараща заплывшие глаза и топая оплывшими отростками, заменявшими ноги.
Имеющихся сил явно не хватало, чтобы справиться с неведомой стихией. Когда потоки взяли его в кольцо, подняв над крышей терема, словно большой сгусток слизи, он захлюпал носом, как нашкодивший мальчишка, и вдруг начал подобострастно кланяться.
Воронка застыла, но темп не убавила, всё ближе подкрадываясь к терему. Среди несущейся тёмной материи мелькнули янтарные, горящие глаза.
— Где… она? — по-змеиному прошептала воронка и задрожала.
Водяной указал перепончатой лапой на своё жилище, закрыв обрюзглое лицо.
Сёстры в ужасе заметались по горнице. Речава схватила Марью за руки, наивно рассчитывая спрятать в один из сундуков. Но её остановила изящная белая рука.
— Не суетись. То за мною муж явился, окаянный. — Живея неспешно поднялась со своего места и, гордо расправив плечи, двинулась к выходу. На красивое платье с потолка струями падал песок.
Не заробев, она встала между гуляющим домом и вихрем, подняв повыше ладони.
Марья тотчас восхитилась её осанкой и смелостью. От женщины исходил тёплый живительный свет, который приносил явный дискомфорт мрачной воронке.
Тело водяного моментально отбросило в сторону. Он камнем плюхнулся в ил да так и остался в подобострастной позе, утопив лоб в зыбкое дно.
Та, что заступилась за хозяина реки, храбро держала пространство вокруг. На миг показалось, что победа практически неизбежна. Меж нестройных струй воронки показались мужские сапоги, за ними — шёлковые блестящие брюки, рубашка, кожаный жилет и плащ с меховой оторочкой.
Наконец всеобщему взору предстал и сам хозяин гардероба. Таких впалых и холодных глаз, сидящих по обе стороны острого, как игла, носа, Марья ещё не видывала. Мертвенно-бледный лоб стягивал тонкий серебряный обруч, отмеченный несколькими самоцветами в центре.
Ничего не говоря, он шагнул к женщине. Когтистые кисти рук сжали статную фигуру в кольцо.
Марья рассчитывала, что сейчас странная пара обнимется, но злодей лишь приказал воронке схлопнуться, поглотив под собой их обоих.
Русалки дружно ахнули. По дну расходились рябые песчаные круги.
Марья сопереживала женщине, в супруги которой достался такой неприглядный человек. Но горький червячок в душе подсказал, что за самой девушкой муж никогда не явится. Никакой, ни страшный, ни красивый. И за тридевять земель её никто не увезёт. Так и останется вековать среди рыб и водорослей. В оной ситуации обрадуешься и медведю.
Лишь русалкам тут хорошо. Вона уже таращатся, хохочут, на скукоженного водяного пальцами кажут. Им что ни день всё масленица.
Совсем тошно стало Марье стоять с глупыми девицами. Отошла она потихоньку, оттолкнулась, да и всплыла на свет Божий. Знала, что негоже людям показываться, да мочи терпеть не было.
На беду, у реки оказалось людно. Вдалеке пастух вёл коров на водопой, бабы на мостках полоскали бельё, хором напевая себе под нос.